Рассказы
Шрифт:
— Слушайте, ребята, — заговорил он, — об этих женщинах я ничего не знаю. Вероятно, они дурные женщины, но такими их сделали мужчины. Я знаю только одно: этих четырех женщин выгнали с квартиры, денег у них нет, и все женщины в Берке, и полиция, и закон — все против них. А хуже всего для них то, что они женщины. Не могут же они тащиться со своими узлами пешком в Сидней! Да будь у меня деньги, я бы не стал вас беспокоить. Я бы сам заплатил за проезд. Смотрите! — добавил он, понизив голос. — Вон они стоят, а одна из девушек плачет. Смотрите только, чтобы
Я потихоньку спрыгнул с помоста и тоже выглянул в окно.
Они стояли у изгороди на другой стороне улицы, ведущей к железнодорожной станции. Одна девушка облокотилась на верхнюю перекладину изгороди и закрыла лицо руками, другая пыталась ее утешить. Третья девушка и женщина стояли, повернувшись в нашу сторону. Женщина была красива, но у нее было ожесточенное лицо, таким его, видимо, сделала жизнь. У третьей девушки вид был вызывающий, и в то же время казалось, что она вот-вот расплачется. Она подошла к девушке, плакавшей у изгороди, и обняла ее за плечи. Женщина повернулась к нам спиной и стала смотреть вдаль, на выгон.
Шапка пошла по кругу. Первым был Билли Вудс, потом Фокусник, а затем Митчелл.
Билли выложил деньги, храня красноречивое молчание.
— Я ведь только пошутил, Жираф, — сказал Фокусник, извлекая из кармана чуть ли не последние два шиллинга. После стрижки прошло немало времени, и ребята поиздержались.
— Ну что ж, — вздохнул Митчелл, — ничего не поделаешь. Вот если бы Жираф устроил сбор, чтобы привозили в эту забытую богом дыру каких-нибудь порядочных девушек, в этом был бы какой-то смысл… Будто мало того, что Жираф подкапывается под наши религиозные предрассудки и разжигает нездоровый интерес к больным китайцам, афганцам, штрейкбрехерам и вдовам. Но когда он впутывает нас в историю с подобными девицами, пора нам восстать.
И он исследовал свои карманы и вытащил два шиллинга, несколько пенсов и щепотку табачной пыли.
— Я не прочь помочь девушкам, но будь я проклят, если дам хоть пенни этой старой… — сказал Том Холл.
— Да ведь она тоже была когда-то девушкой, — протянул Жираф.
Жираф обошел и другие трактиры и профсоюзные конторы и по возвращении был как будто доволен сбором, но озабочен чем-то другим.
— Не знаю, где устроить их на ночь, — сказал он. — Ни в одном трактире, ни в одном пансионе о них и слышать не хотят, и нет ни одного пустого дома, а все женщины вооружены против них.
— Не все! — сказала Элис, рослая красивая буфетчица. — Иди сюда, Боб.
Она дала Жирафу полсоверена и подарила ему взгляд, за который кое-кто из нас заплатил бы ему десять фунтов, если бы мы были при деньгах, а взгляды можно было передавать.
— Подожди минутку, Боб, — сказала она и пошла переговорить с хозяином гостиницы.
— Там, при складе, есть свободная комната, — объявила она, вернувшись к нам. — Скажи им, что они могут занять ее на ночь, если будут вести себя прилично.
— Спасибо тебе, Элис, — сказал Жираф.
На следующий день после работы, под вечер, когда спала
— Я слыхал, что ты проводил своих подружек сегодня утром, Боб, — сказал я и пожалел о своих словах прежде, чем он успел ответить.
— Вовсе они мне не подружки, — сказал он. — Четыре несчастных женщины, и все тут. Я подумал, что не очень-то им будет приятно стоять и ждать в толпе на платформе. Вот я и предложил купить им билеты и сказал, чтобы они ждали за вокзалом. И как ты думаешь, что им взбрело в голову, Гарри? — продолжал он с самой дурацкой усмешкой. — Они хотели поцеловать меня.
— Да неужели?
— Да. Они бы и поцеловали, не будь я таким долговязым. Будь я проклят, если они не принялись целовать мне руки.
— Да что ты говоришь?
— Ей-богу! А после этого мне почему-то вдруг не захотелось выйти с ними на платформу. К тому же они плакали, а я видеть не могу, когда женщины плачут. Но ребята усадили их в пустой вагон.
Он приумолк, потом задумчиво произнес:
— Чертовски добрые есть люди на свете.
Я тоже так думал.
— Боб, — сказал я, — вот ты холостяк. Почему бы тебе не жениться, не обзавестись семьей?
— Что правда, то правда, жены у меня нет и ребятишек нет, — отозвался он, — но это не моя вина.
Может быть, он и прав был, говоря, что жены у него нет не по его вине. Но я вспомнил о том, какой взгляд подарила ему Элис, и…
— Я как будто и нравлюсь девушкам, — сказал он, — но дальше этого дело не идет. Беда в том, что я такой долговязый, а меня все почему-то тянет к маленьким девушкам. Вот, например, в Бендиго была одна девчоночка, которая мне не на шутку приглянулась.
— Она что, отказалась за тебя выйти?
— Да, похоже на то.
— А ты ее спросил?
— Ну да, спросил напрямик.
— Что же она сказала?
— Смешно, говорит, будет смотреть, как она трусит рядом с такой каланчой, как я.
— Может быть, это она не всерьез. Много есть маленьких женщин, которым нравятся рослые мужчины.
— Я и сам так подумал, но это мне пришло в голову позже. Может быть, она это не всерьез сказала. Мне кажется, дело было в том, что у нее сердце ко мне не лежало, вот она и хотела отвадить меня полегоньку. Понимаешь ли, ей не хотелось меня обижать, она очень добрая девочка. Там, откуда я родом, встречаются ужас до чего высокие парни, и я знаю двоих, которые женились на маленьких девушках.
Ну что ты будешь делать с таким?!
— Иной раз, — сказал он, — иной раз я страх как жалею, что вытянулся таким длинным.
— Взять, к примеру, этого глухого парня, — задумчиво продолжал он. — У него, как у меня, не ладится с девушками. Он слишком глухой, а я слишком долговязый.
— Откуда ты это взял? — спросил я. — Насколько мне известно, у него три девушки, а что касается глухоты, то он первый болтун в городе, и о том, что тут делается, ему известно больше, чем мамаше Бриндл, старой прачке.