Рассказы
Шрифт:
Я спохватилась, принялась выкладывать подарки. Довольная тётка с удовольствием их рассматривала и нахваливала. Очень ей по душе пришёлся шерстяной подшалок в мелкий розанчик. «Знатнай платок-то!» — не удержалась она. Что означало её наивысшую благодарность.
Чай пили с какими-то раздушистыми травами, с козьим молоком и городскими бубликами. Я помнила, что нет для тётки лучше лакомства, чем баранки или бублики с кунжутом, и прихватила целую связку. «Мои любимые, с вениками!» — заметила старушка. Зёрна кунжута она принимала за семена веников и обожала ими баловаться.
— Ну, всего нынчи
Не успела улечься, слышу: «Треш-треш, скхрррн-скхррри!» Живя в городе, совсем позабыла, что в деревенских деревянных домах любят селиться сверчки.
— Поздоровкайся, это — Тришка. У меня всего-то и осталось в хозяйстве: на дворе — коза Милка да в дому — сверчок Тришка. Только я на печь — он за песни. Убаюкивает, балакает со мной, чтоб темени да вьюги не пужалась… Летом-то он на улицу сбегает, а к холодам — опять в тепло норовит. Делит со мной печку.
Я вспомнила старую песенку о том, как у дедушки за печкою жила-была компания, и улыбнулась.
— Мне, милая, от его теперя никуда. Голос Тришин из сотни других распознаю, — продолжала старушка.
— А самого-то видала?
— Как жа! Объявлялси! Ма-а-хонький такой, кузнечик кузнечиком, — тётка завозилась на печи, видать, раздумала спать, поскольку речь зашла о её любимой животинке. — Сверчок — он ведь всегда у нас в деревне в почёте был. Что за хата без его? Помочник, подсказчик семейнай. Ишо бабка моя говаривала: «Коли сверчок хату покинет или из-под печки на серёдку высигнет, быть худу вскорости».
— Тёть Наташ! В приметы, что ль, веришь?
— Как же, милая, не верить? Поверишь, коли петух жареный клюнет… Вот ведь в том годе, как пожару случись, сижу я, картохи чищу. В хате тишина. А он — прыг-скок из печурки и прямо передо мной замельтешил. А в ночь амбар занялся. Полымя на хату перекинулось. Как отстояли (ветер был жуткий), ума не приложу… Как не поверить?..
— Простое совпадение, — ввожу в сомнение старушку.
Но её голыми руками пе возьмёшь. Ни за что не позволит в сверчке своём разувериться.
— Какое там совпадение! — доносится с печки. — А как такое дело понимать, растолкуй ты мне, будь добра. Пишет мой Миколай с фронту, скучаю, мол, шибко… хата всё снится… сверчок свиристит… А через неделю, следом за его письмом, похоронку получила. Не веришь — заглянь на Божничку… Там они… треугольнички-то… Только главного я тебе покамееть не сказала. Как получить то письмо злосчастное, лежу я на печи, согреться не могу, пришла с окопов (фронт подкатился но той поре аккурат под нас), лежу, значит… руки поверх одеяла… Ещё и не спала вовсе, чую: прыг сверчок прямо на ладонь… и криком кричит. Сердце оборвалось. Смекнула сразу: дети при мне, посапывают, значить, с Миколой беда. Так и случилося. Под Сталинградом могилка-то его, ты же знаешь, — тётка вздохнула и примолкла.
А сверчок трещал и трещал. Монотонно, словно кукушка в лесу. Передохнул секундочку и опять за своё.
Показалось, что старушка уснула. Но, видать, разбередила я её своим приездом.
— Вот… ты как полагаешь, чем он, шельмец, поёт? — послышалось вдруг с печки, — не догадаешься ни за что! —
— Любишь ты, тётушка, своего постояльца!
— Люблю, как не любить. Только какой же он постоялец? Он — самый что ни на есть хозяин, домовик!.. Лекеевна, соседка моя бывшая, отродясь скрыпу ихнего не переносила. Словила-умудрилась одного да прихлопнула. А на другой день — из самой дух вон.
— Сомневаюсь я. Сказки всё это.
— Какие тебе сказки-байки, коли душечка наша, как заснёшь, принимает его обличив… Как же изничтожить?.. Все у нас на хуторе знают, акромя тебя… А потом… знаешь, от чего у Шульженки голос такой? С утреца натощак настой из сверчков принимала. По две капли на ложку козьего молока. Только непременно от рябой однорогой козы.
— Ну! Это уж точно басни! Чепуха какая-то! — возмутилась я
— Ничуть не чепуха! — обиделась тётка Наталья. — Ты послушай-ка завтри пластинку: поскрыпывает голосок-то у певуньи.
— А чем же ты своего артиста кормишь, не яйцами ли всмятку?
— Дык чем, чем, — ласкано запорчала старушка, — знамо чем — отрубями. Их за печуркой цельный мешок. От шашала прожариваются. Домовик там и столуется-подъедается сколь надо. А летом — на вольные хлеба уходит, на зелень.
Наконец, неумолчный сверчок убаюкал тётушку, а я всё ещё бормотала пришедшие из далёкого детства стихи Барто:
То близко сверчок, То далёко сверчок, То вдруг застрекочет, То снова молчок.Тришка солировал до рассвета. И всё одним-единственным номером. Постепенно я привыкла к его стрекоту. Это однообразие не раздражало, не надоедало и не утомляло.
Вспомнилось: когда-то и в нашей хате жил свой хранитель домашнего уюта. Да и у соседей по вечерам тоже пиликали сверчки. Ночи напролёт устраивали они сольные концерты, а к утру хаты выстывали, и они смолкали, напоминая хозяйкам, что пора топить печи. А ещё жил сверчок под полком нашей бани. Похлёстываешь, бывало, веничком берёзовым в лад сверчковой песенке «рразз-рразз». Жил-поживал сверчок в тёплой баньке и в усы свои длиннющие не дул. Холод не докучает, еды хоть отбавляй — веников в предбаннике тьма. А что ещё для счастья сверчиного нужно?
Размеренное «крри-крри» так меня убаюкало, что очнулась я, когда утро уже гляделось ясным морозным солнышком сквозь расшитые цыплятами занавески. Тётка Наталья потопала в сенцах валенками и вошла в горницу. Следом в промёрзлую дверь вкатились клубы молочного пара.
— Проснулась, голубка моя, ну, поднимайси. Милку подоила, утречать станем. Драников настряпала. Стынут.
За завтраком опять затолковали о ночном музыканте.
— Да я, поди, уж и всё про него выложила. Заинтересовалась? Ну, коли ещё чего прознать желаешь, дак поди к Лукьяну на хутор Степной. Деда этого по имени не кличут, всё Сверчок да Сверчок. Сказывают, помешался он на этих букашках.