Рассказы
Шрифт:
— На тебя? — переспросила Шарлотта.
— На меня, — подтвердил Мафусаил, — смотрят и думают: сколько же у этого старика должно быть денег! А ведь это не так!
Шарлотта расхохоталась, и Мафусаилу в ее звонком смехе почудились все те же два цвета — пшеничный и бирюзовый. Но этот смех и восхищенный взгляд возбудили и потянули его словно вожжи — заслуженного коня. И как этот славный работник, он шевельнул седеющей гривой, напряг вялые мышцы и сдвинул воз.
— Ты не станешь удручать мою душу изменами? — спросил он.
— Не стану, — пообещала Шарлотта, — но ты не должен быть в этом уверен.
Следующим утром Мафусаил проснулся со слегка заложенным носом, отчего он частично дышал через рот. Это вызывало иногда тихие мелодичные звуки, похожие на падение капель воды
— Доброе утро, Мафусаил! — сказала Шарлотта, и Мафусаил удовлетворенно отметил, что на нем заменой ночной пижаме — легкий и элегантный спортивный костюм, самый дорогой из всех тех, что лежали на полках спортивного магазина в ближайшем «каньоне». Он твердо сказал вчера, что ни за что не покажется ей обнаженным.
Он не торопился с ответом на ее утреннее приветствие, он хотел быть прежде всего уверенным, что в общении с Шарлоттой (он тогда еще не называл ее Шарлоттой Первой) найдет нежные слова, которые все же не повторят слов, сказанных им когда либо Шарлотте Единственной.
В семьсот восемь лет, заболев гриппом, Мафусаил решил, что он умирает. Главнейшей заботой его умирания стало сформировать и закрепить в памяти Шарлотты Первой теплое воспоминание о себе. Он часто гладил ее руки, ласково заглядывал ей в глаза и старался казаться умиротворенным. Иногда в его глазах читалось подлинное ощущение счастья, смущавшее и озадачивавшее Шарлотту Первую. Мафусаил объяснился. Это касалось второй по важности задачи: ни за что не впасть в мистику перед смертью. Но тут он проговорился: веру, что «там» (он не стал уточнять, где) воссоединится с Шарлоттой Единственной, он не считает мистикой, это не мистика — это вожделенный самообман. «Однажды нимфетка — всю жизнь нимфетка, — говорил он Шарлотте Единственной во времена ее жизни, — она беломраморная статуя в теплом тумане фонтанных брызг посреди вспыхнувшего жарким огнем зеленого парка». Таков был в воспоминаниях Мафусаила образ его любви к Шарлотте Единственной. «Гумберт-Лгунишка!» — сквозь жар, которым порой пылал его лоб, улыбался он.
Когда Мафусаил выздоровел, Шарлотта Первая оставила его, забрав с собой в новую (стремительно катящуюся к всемирному потопу) жизнь маленького Ламеха.
Шарлотта Вторая промелькнула в жизни Мафусаила коротким досадным эпизодом. Она была сестрой двух младших братьев, старший из которых потихоньку от супруги спрашивал ее совета, стоит ли заводить еще одного ребенка и к какому врачу обратиться жене, у которой обнаружилась эрозия шейки матки. Жена его просто взвилась, обнаружив, по ее словам, «любезную сестренку мужа у себя в многослойной части эпителия, дотягиваться до которой она и мужу не позволяет».
Младший брат, напротив, с детства был хулиганист и беспечен, он вечно оказывался без денег, и его нужно было постоянно выручать из сомнительных сделок, из-за чего Шарлотте пришлось знакомиться не только с врачами, но и с адвокатами. Она недолюбливала его жену, смуглую особу с лицом вяленой рыбы и, по словам Шарлотты, — «с рыбьей душонкой», ценя, впрочем, и считая ее занятость собой залогом прочности семьи брата и небезосновательно полагая, что вряд ли какая-нибудь другая женщина станет терпеть бурный, полный вольностей, стиль жизни ее братца.
У Шарлотты вызывала ужас привычка Мафусаила приводить в порядок ногти с помощью маникюрных ножниц с острыми концами. Когда он категорически отказался пользоваться известным каждому
Шарлотта Вторая упивалась яростью его писем, подыскивала успокаивающие слова, похожие на ватно-марлевые накладки, отчего Мафусаил свирепел еще больше. Но иногда она впадала в подозрительность, и тогда ей казалось, что он тщательно продумал и несколько раз подправил текст и только после этого внес в него несколько ошибок, стер пару запятых, одну букву, имитируя спонтанность. Когда же его хватил очередной инсульт, и Шарлотта примчалась навестить его в больнице, ей было сказано, что Мафусаил собственной рукой составил список лиц, которых не велено допускать к нему именно в случае ситуации, подобной ныне приключившейся.
— Извините, госпожа, — было сказано ей, — вы в этом списке.
Для той, которую Мафусаил называл Шарлоттой Второй, это было слишком.
Выздоровев, Мафусаил решил, что с него довольно, и в возрасте девятисот шестидесяти девяти лет он истратил все накопившиеся у него средства на представлявшуюся многим и многим безумной затею. Исполнить его проект согласились только русские, и с космодрома Байконур он стартовал с условным билетом в один конец (сам билет остался на Земле, его аукционная продажа должна была возместить львиную долю стоимости полета). При нем был лишь небольшой запас продовольствия в тюбиках. Как подводная лодка колбасой и бананами при выходе из порта, космический корабль был увешан прозрачными пакетами с инфузией.
За необычным «реалити» следил весь мир. Сколько слез пролилось на Земле, когда все новостные телеканалы выдохнули: «Мафусаил нажал кнопку разгерметизации!» Несколько раз преобразованные сигналы затухающих ударов его сердца, достигнув Земли, представленные в привычном для зрителей виде светящихся зубцов зеленой кривой на экране монитора, сотрясли миллиардами рыданий планету Земля.
— Ах, Мафусаил! Зачем ленился ты посещать донорский пункт в Тель-Авиве? — рыдал пожилой диктор телевидения.