Рассказы
Шрифт:
Сидя на санитарном предмете, вернее на его сидении, имеющем свою собственную историю жизни, о которой я только что рассказал, я заметил какое-то странное несоответствие нынешнего вида туалетной комнаты обычному ее образу, сложившемуся в моей памяти. Солнечный свет ярко ложился на джакузи, и в низине фигурного дна словно застыл водяной островок, чей берег был глубоко и многократно изрезан, язычки-мысы его были до странности высоки, будто это была не вода, а силикатный клей, пролившийся на белое дно. И еще (ну да, это из-за необычного обилия солнца, жалюзи задвинуты полностью в стену) было ощущение яркой просторной бесприютности, словно в больничной палате, не хватало уюта, или будто недоставало
Ну откуда, скажите мне, у телефона эта зловредная привычка звонить именно в такие моменты? Или это изощренная месть (чья?) за предпочтение незабрызганных брюк принципам ортодоксального мачоизма? Вдумаемся в ситуацию. Необходимо прервать процесс, натянуть одежду, помыть руки, вытереть их полотенцем и уж затем бежать к телефону, не говоря уже о том, что неплохо было бы нажать на рычаг санитарного предмета и захлопнуть дверь туалетной комнаты, чтобы звуки домашней «ниагары», преобразовавшись из акустической волны в электрический сигнал, не достигли ушей собеседника. Немыслимо успеть сделать все это даже для Супермена или Микки-Мауса. Какие именно операции из этой процедуры вы решите опустить, чтобы успеть к телефону, мы не спрашиваем, уважая неприкосновенность вашей частной жизни. Но если же вы оставили звонок без ответа — увы, нам нечего вам сказать. Вы предпочли сухой формальный порядок, заведенную рутину — живому человеческому общению, вы живете не по Прусту.
Звонок был от старого знакомого. Это было предложение работы. Не соглашусь ли я быстро выполнить одну штуку — спроектировать многоточечную систему централизованного контроля утечек ракетного топлива. Есть еще один параметр, но об этом не по телефону. Конечно, не по телефону: там, где контролируют утечки ракетного топлива, неплохо бы измерять еще и уровень радиоактивного излучения. Я согласился, но, положив трубку, немного загрустил — на какое-то время мне придется проститься с исследованием глубин человеческого существования, с волшебством и роскошью чувств, с дрожью предвкушения неизведанных наслаждений и ознобом ожидания счастья, с горячим биением возбужденного, нервного пульса жизни по Прусту.
ЭВРИДИКА
— Орфей! Ты сидишь на камне?
— Да.
— Ты думаешь обо мне?
— Конечно.
— Что ты делаешь целыми днями?
— Развлекаю себя воспоминаниями и страхом смерти.
— Не бойся.
— Ладно.
— Вакханки приходили за тобой?
— Да. Сказали, что придут еще. И все же я чувствую приближение смерти.
— Как ты можешь чувствовать это?
— Я начинаю лукавить с богами. Я стараюсь понравиться им.
— Рассмеши меня.
— Ничего не приходит в голову.
— Да ладно! Я уже смеюсь. Ты ведь помнишь, как я смеюсь. Рассмейся, как я.
— Я попробую.
— Вот видишь — похоже. Ты еще поживешь без меня.
КРЕСЛО ДЛЯ СНАЙПЕРА
Инженер-механик Хигин вышагивает по беговой дорожке в спортивном зале города М. На опорной раме снаряда надпись «Made in USA». Но скорость (пока только — 6,5) — в километрах в час, а не в милях в единицу времени и инструкция на пульте — на иврите. Ноги Хигина отмеряют третий километр, голова же занята мыслями о кресле для армейского снайпера. С тех пор как он получил задание на проектирование этого кресла, он стал внимательнее присматриваться к анатомическим особенностям человеческих тел.
На дорожку перед ним поднимается гибкая молодая особа лет двадцати семи, по грубой оценке Хигина. Она бросает полотенце на поручень снаряда, оглядывается вокруг, скользнув взглядом и по нему, инженеру-механику
Он уже раньше заметил ее. И на беговой дорожке, и в холле. Тогда в холле она говорила по сотовому телефону, и ее голос показался Хигину слишком резким и речь неизысканной, не гармонирующей с той волшебно легкой походкой, которой она пересекала коридор. Ни разговор по телефону на ходу, ни тяжелая висящая на ней спортивная сумка, ни пронесшиеся перед ней кричащие дети не помешали ей поймать его взгляд, хотя он чуть отвернул голову, сузил глаза и надел на лицо маску игрока в покер.
Теперь же, когда она разминается прямо перед ним, ему кажется, что было бы, пожалуй, лучше, если бы ее талия была на один сантиметр уже. Он мысленно усаживает ее в кресло для снайпера и вкладывает в ее руки винтовку.
На ней, отмечает Хигин, узенькая мутно-желтого цвета майка с белыми кружевными бретельками, стилизованными под то, что когда-то именовалось словом «комбинация». Под кружевными тесемками майки — еще одни бретельки, только строгие, темного цвета и широкие. Они — часть еще одной, спортивной полумайки, сжимающей грудь в две неподвижные лепешки, лишенные таким образом собственной резонансной частоты.
Она довольно быстро переходит с шага на бег, а Хигин — с 6,5 на 6,7 км/ч. Подумав, он добавляет еще десятую. Теперь — 6,8. На бегу она вдруг расплетает волосы и, не прекращая легкого бега, вновь заплетает их потуже и возвращает к основанию косички пушистую цветную резинку. Легким прыжком она соскакивает с беговой дорожки на неподвижные боковые полосы рамы и еще раз разминает мышцы ног, кладя их по очереди на поручни снаряда. При этом она снова оглядывается, слегка поворачивая голову и скашивая взгляд. Его она на сей раз не поймает, он смотрит на телеэкран прямо над ее головой. Чтобы не попасться, ему достаточно перефокусировать взгляд. Это гораздо быстрее, чем повернуть голову, как это делает она прежде, чем он попадет в поле зрения одного из ее глаз. Ее лицо трудно назвать красивым, но и забыть нельзя, как и эти темные глаза на нем, которые, что бы там ни было, он увидит, когда бросит на нее быстрый взгляд, выходя из зала.
В определенных условиях, думает Хигин, снайпер — следователь, судья и экзекутор в одном лице. Не всегда его задача — стрелять на поражение в заведомого врага. Иногда он страхует оцепление солдат, в которых в любую минуту могут полететь камни или бутылки с зажигательной смесью. В этой ситуации он не может стрелять без приказа.
Она вновь соскакивает на раму, чтобы завязать ослабший шнурок на ботинке. Она наклоняется, и ребра-каемки треугольника ее трусиков четко проступают сквозь узенькие светло-голубые шорты, на которых сзади что-то написано по-английски. Написано немного, потому что на этих шортах вообще не так уж много места. И уж точно это не ее имя. Он слышал, как ее окликнула пожилая дама, которая недолго потопталась на другой дорожке, — ее зовут Ализа. Треугольник трусиков усечен снизу, и таким образом у него нет вершины. Значит, это трапеция, а не треугольник, думает Хигин.
Если ситуация станет опасной для жизни солдат и приказ стрелять все же поступит, продолжает рассуждать Хигин сам с собою (он не очень сведущ в армейских инструкциях о правилах применения оружия), снайпер имеет право стрелять в конечности. Вполне возможно, снайпер сам разработал для себя свод наказаний в пределах его личной юрисдикции: пока никто из наших не ранен, он старается попасть в икру. Когда же он видит на лице солдата кровь от камня, он не обязан целиться так уж тщательно, а стрелять должен быстро, и тогда пуля может попасть прямиком в коленную чашечку. В этом случае ноге, скорее всего, конец. Пострадает и сон снайпера в последующие годы.