Расследование доктора Уотсона

Кинг Стивен

Мы прошли в дом мимо двух констеблей, каменные лица которых сделали бы честь часовым у Букингемского дворца. Дальше простирался очень длинный зал, пол которого, устланный черными и белыми плитами, походил па шахматную доску. У открытой двери в дальнем конце зала стояли еще два констебля: это был вход в кабинет, пользующийся теперь такой дурной славой. Слева наверх вела лестница; справа находились еще две двери: я решил, что они ведут в гостиную и в музыкальный салон.

— Семья собралась в гостиной, — сообщил Лестрейд.

— Отлично, — приятным голосом отозвался Холмс. — Но,

может быть, мы с Уотсоном сначала осмотрим место преступления?

— Мне сопровождать вас?

— Нет, пожалуй, — сказал Холмс. — Тело уже увезли?

— Когда я поехал к вам па квартиру, оно все еще было в кабинете, но теперь его почти наверняка увезли.

— Очень хорошо.

Холмс направился к двери кабинета. Я последовал за ним.

— Холмс! — окликнул его Лестрейд.

Холмс повернулся, удивленно подняв брови — Там нет ни потайных дверец, ни выдвижных панелей. Вы не можете не согласиться со мной.

— Думаю подождать с выводами, пока… — начал Холмс и часто задышал. Он поспешно сунул руку в карман, нашел салфетку, которую по рассеянности унес из ресторана, где мы ужинали прошлым вечером, и оглушительно высморкался в нее. Я посмотрел вниз и увидел большого кота, всего в шрамах, который показался мне так же неуместен в этом огромном зале, как и какой-нибудь уличный мальчишка, о которых я думал раньше. Он терся о ноги Холмса, одно его ухо торчало на покрытой шрамами голове, другое отсутствовало вовсе, утраченное в какой-то давнишней уличной драке.

Холмс несколько раз чихнул и ткнул кота ногой. Тот пошел прочь, с упреком глядя через плечо вместо яростного шипения, которого можно было ожидать от старого забияки. Холмс слезящимися глазами укоризненно посмотрел поверх салфетки на Лестрейда. Тот, ничуть не смутившись, вытянул голову вперед и широко, по-обезьяньи, ухмыльнулся.

— Десять, Холмс, — сказал он. — Десять. Дом полон кошек. Халл любил их. После этого он повернулся и ушел.

— Вы давно страдаете от этого недуга, старина? — спросил я, слегка обеспокоенный.

— Всегда, — ответил он и снова чихнул. Слово «аллергия» тогда, много лет тому назад, вряд ли было известно, но именно этой болезнью страдал Холмс.

— Вы не хотите уйти отсюда? — предложил я. — Однажды я был свидетелем случая, когда дело едва не кончилось смертью от удушья — виной всему оказалась овца, но во всем остальном недуг развивался очень похоже.

— Ему это очень понравилось бы, — сказал Холмс. Не нужно было объяснять, кого он имел в виду. Холмс чихнул еще раз — на обычно бледном лбу моего друга появился большой красный рубец. Затем мы прошли между констеблями, стоявшими у входа в кабинет. Холмс закрыл за собой дверь.

Комната была длинной и относительно узкой. Она примыкала к основной части здания и в длину составляла три четверти длины зала. На противоположной стене кабинета имелись окна, так что внутри было достаточно светло даже в столь серый дождливый день. Между окнами висели цветные судоходные карты в красивых рамах, а посреди в бронзовой коробке со стеклянной крышкой был установлен великолепный набор метеорологических инструментов. Там были анемометр (по-видимому, на крыше дома находились маленькие вращающиеся чашечки),

два термометра (один показывал температуру снаружи, а другой — внутри кабинета) и барометр, очень похожий на тот, что ввел в заблуждение Холмса, заставив его поверить в предстоящее наступление хорошей погоды. Я заметил, что стрелка барометра по-прежнему поднимается, и выглянул наружу. Дождь лил как из ведра, сильнее прежнего, в полном противоречии со стрелкой барометра. Мы считаем, что со всеми нашими инструментами и приборами так много знаем об окружающем нас мире, но даже тогда я был в том возрасте, чтобы сознавать, что нам не известно и половины из этого, а теперь я стар и понимаю, что всего мы никогда так и не узнаем.

Мы с Холмсом повернулись и посмотрели на дверь. Засов был сорван и свисал внутрь, как и полагается в таких случаях. Ключ торчал в замочной скважине и был по-прежнему повернут.

Глаза Холмса хотя и слезились, но осматривали все вокруг, все замечали, заносили в память.

— Вам, по-видимому, немного лучше, — заметил я.

— Да, — сказал он, опуская салфетку и небрежно засовывая ее в карман пиджака. — Он, похоже, любил кошек, но в кабинет к себе не пускал. По крайней мере чаще всего. Ну, как по-вашему, Уотсон?

Хотя моя наблюдательность уступала наблюдательности Холмса, я тоже осматривался вокруг. Двойные окна были закрыты на задвижки и длинные бронзовые штыри, которые, поворачиваясь, захватывали крюками вделанные в рамы петли. Стекла в окнах были целы. Большинство судоходных карт в рамках и бронзовая коробка с инструментами висели между ними. Две остальные стены были заняты книжными полками. В кабинете стояла чугунная печка, отапливаемая углем, но не было камина. Таким образом, убийца не мог спуститься по каминной трубе подобно Санта-Клаусу, разве что он был таким тощим, что мог втиснуться в печную трубу и был одет в асбестовый костюм, поскольку печка все еще была очень горячей.

Письменный стол стоял в одном конце этой длинной узкой, хорошо освещенной комнаты. В противоположном конце находились книжные шкафы, два глубоких кресла и кофейный столик между ними. На столике высилась стопка томов. Пол покрывал турецкий ковер. Если убийца проник в кабинет через люк в полу, я не мог представить себе, как он мог это сделать, не сдвинув ковра, а ковер не был сдвинут — тени от ножек кофейного столика лежали на нем совершенно прямые, без малейшего искажения.

— Вы верите в это, Уотсон? — спросил Холмс, вырвав меня из почти гипнотического транса, вызванного чем-то… чем-то, связанным с этим кофейным столиком…

— Верю во что, Холмс?

— Что все четверо просто вышли из гостиной за четыре минуты до убийства и отправились в четыре разные стороны?

— Не знаю, — тихо произнес я.

— Я не верю в это, не верю даже на ми… — Он замолчал. — Уотсон! С вами все в порядке?

— Нет, — сказал я голосом, который сам едва слышал. Я опустился в одно из глубоких кресел. Мое сердце билось слишком часто. Я задыхался. Кровь пульсировала в висках; глаза внезапно стали слишком большими для глазниц. Я не мог отвести их от теней ножек кофейного столика, протянувшихся через ковер. Со мной… вовсе не все… в порядке.