Расследование

Фрэнсис Дик

– Старик Стрепсон обещал прислать Кормильца сразу же... Кроме того, его Фунт Изюма заявлен в Большой национальный, не забывайте об этом...

– Помню-помню...

Наконец он иссяк и повесил трубку. Я вполне мог представить, как он сидит у себя и сомневается, можно ли верить услышанному.

Роберта вскочила так, словно разговор вселил в нее новую энергию.

– Прибрать квартиру?

– Помощь была бы мне очень кстати.

Она наклонилась и подобрала с пола клочки портрета Розалинды.

– Ну уж это-то зачем? – сказала она с отвращением

в голосе.

– Попробую склеить куски и перефотографировать.

– Вам так не хочется ее терять...

Я ответил не сразу. Она с любопытством посмотрела на меня, и в глазах ее появилось какое-то новое выражение.

– Я уже потерял ее, – сказал я. – Розалинда... Роберта... Вы так не похожи.

Она резко повернулась и положила обрывки на комод, туда, где всегда стоял портрет.

– Кто захочет быть копией, – сказала она высоким, чуть звенящим голосом. – Одевайтесь, а я начну с гостиной. – Она быстро вышла и закрыла за собой дверь.

Я лежал и смотрел на дверь.

Роберта Крэнфилд. Она никогда мне не нравилась.

Роберта Крэнфилд... Я ничего не мог с собой поделать. Я начинал ее любить...

Приводя в порядок дом, она провела у меня почти целый день.

Оукли поработал на славу. И кухня, и ванная выглядели так, словно по ним пронесся смерч. Он обшарил все, куда только мог заглянуть специалист по обыскам – даже в бачок унитаза, – и всюду оставил свой разрушительный след.

После двенадцати дня, когда мы подкрепились яичницей, стал трезвонить телефон. Правда ли это, вопрошала «Дейли уитнесс» в лице Папаши Лемана, что мы с Крэнфилдом... «Наведите справки в жокей-клубе», – посоветовал я.

Другие газеты начали именно с клуба. «Ваши комментарии?» – спрашивали они.

«Рад до умопомрачения, – отвечал я. – Можете на меня сослаться».

Настоящие друзья звонили и поздравляли, а псевдодрузья звонили и говорили, что они никогда и не верили, что я мог быть в чем-то таком замешан...

Большую часть дня я пролежал на полу в гостиной, с подушкой под головой, и проговорил по телефону, а Роберта ходила вокруг, переступая через меня, и наводила порядок.

Наконец она отряхнула пыльные ладони о свои черные брюки и сказала, что, пожалуй, на сегодня хватит. Квартира выглядела, словно никакого погрома не было, и я согласился, что действительно на сегодня достаточно.

– Не желаете ли опуститься до моего уровня? – осведомился я.

Она спокойно ответила:

– В каком смысле – буквальном, метафорическом, интеллектуальном, финансовом или социальном?

– Я хотел предложить вам присесть на пол.

– В таком случае я согласна, – спокойно отозвалась она. И грациозно опустилась рядом со мной, скрестив ноги.

Я не мог сдержать улыбки. Она дружелюбно улыбнулась в ответ:

– Когда я пришла к вам на прошлой неделе, я вас до смерти боялась.

– Что-что?!

– У вас был всегда такой надменный вид. Крайне неприступный.

– Это вы обо мне... или о себе?

– О вас, о вас, – с удивлением сказала

она. – В вашем присутствии я начинала страшно нервничать. Немножко актерствовала, чтобы это скрыть...

– Ясно, – медленно сказал я.

– Вы, конечно, самый настоящий кактус, но... вообще-то начинаешь думать о людях иначе, когда они льют кровь на твое парадное платье.

Я сказал было, что в таком случае я готов проливать кровь на ее платья хоть каждый день, но в этот момент зазвонил телефон. Это был старик Стрепсон, предвкушавший долгую приятную беседу о шансах Кормильца и Фунта Изюма.

Роберта наморщила нос и поднялась с пола.

– Не уходите, – сказал я ей, закрыв трубку рукой.

– Пора. Я и так слишком засиделась.

– Подождите, – сказал я. Но она помотала головой, забрала из ванной свой желтый плащ и стала его натягивать.

– Привет, – сказала она.

– Подождите...

Но она коротко махнула рукой и вышла. Я с трудом поднялся на ноги, пробормотал в трубку: «Сэр, подождите минуту», – и запрыгал без костылей к окну. Когда я его распахнул, Роберта посмотрела на меня. Она стояла во дворе, завязывая на голове платок. Дождь прекратился.

– Завтра приедете? – крикнул я.

– Завтра не могу. Еду в Лондон.

– А в субботу?

– А вы хотите?

– Да.

– Попробую.

– Пожалуйста, приезжайте.

– О! – Она внезапно улыбнулась такой улыбкой, какой я еще не видел у нее. – Ладно!

При всей моей беспечности в смысле входной двери я не бросал без присмотра то, что заинтересовало бы потенциальных воров. Если бы у меня и было пятьсот фунтов, я вряд ли оставил бы их валяться на виду, как было запечатлено на снимке.

Когда я занимался переоборудованием старого сеновала в квартиру, то сделал кое-что сверх того, что требует мода. За шкафом в кухне, где хранились такие ценные в хозяйстве вещи, как стиральный порошок и средство от мух, был встроен сверхнадежный сейф. Он открывался с помощью не ключей или цифровых комбинаций, а электроники. Изготовители вместе с самим сейфом доставили и маленький ультразвуковой передатчик, который посылал радиосигналы, с помощью которых и отпирался сейф. Я сам устанавливал их – сейф за шкафом в кухне, передатчик в фальшивом днище шкафа. Даже если бы кто-то обнаружил приемник, он должен был отыскать еще и сейф, а также знать, на каких частотах должен работать приемник, чтобы запор открылся.

Поистине, «Сезам, откройся!». Я всегда любил хитрую механику.

В сейфе, кроме денег и скаковых трофеев, было несколько антикварных серебряных вещиц, три картины, две статуэтки, чашка с блюдцем мейсенского фарфора, табакерка эпохи Людовика XIV и четыре не-ограненных алмаза общим весом в двадцать восемь каратов. Это была, так сказать, моя будущая пенсия, завернутая в зеленое сукно и неуклонно повышавшаяся в цене. Жокей, выступающий в стипль-чезах, мог отправиться на пенсию после очередного падения, а если ты ухитрялся дожить в седле до сорока лет, это уже был предел.