Расследование
Шрифт:
Интересно, что бы он почувствовал, если бы увидел Грейс в деле, в гостиной? Но слепая любовь, возможно, выдержала бы такое испытание.
– Посидите здесь, Роксфорд, – распорядился лорд Ферт, встал и поманил меня с собой к двери. – Что с ним делать? – спросил он меня.
– Дело зашло слишком далеко, и теперь уже его не замять, – неохотно отозвался я. – К тому же он... он гораздо опаснее своей Грейс. У него начисто отсутствуют нравственные тормоза. Он пошел на шантаж, затем – на подделку улик, а затем, когда счел это необходимым, решился на покушение. Он не испытывал ни малейших
– Вы лучше понимаете, как устроено его сознание, – сказал Ферт. – Меня, признаться, это ставит в тупик. Но в ваших словах есть смысл. Мы не можем ограничиться тем, что лишим его лицензии. Все это выходит за пределы мира скачек. Но лорд Гоуэри...
– Лорду Гоуэри придется поволноваться, – сказал я без злорадства. – Возможно, вам удастся спасти его репутацию, но куда важнее сейчас помешать Джеку Роксфорду продолжать в том же духе.
– Да, – сказал он. – Это так. – Он развел руками таким образом, словно хотел оттолкнуть от себя ответственность за принятие решения. – Все это так ужасно!
Я посмотрел туда, где сгорбившись сидел Джек, – глаза нервно бегают, лоб озабоченно нахмурен. Он мял в руках скатерть, делая маленькие бессмысленные складки. Он не походил на злодея. Просто обыкновенный маленький человек, помешанный на том, чтобы искупить свою вину перед «дорогой Грейс» за то, что он так устроен.
Что может быть для него нелепее тюрьмы, что может причинить ему больше вреда? И все же тюрьмы ему не избежать. Хотя тюремная камера и не исправит его исковерканного сознания.
Джек встал и неуверенными шагами двинулся к нам.
– Я полагаю, вы хотите обратиться в полицию, – сказал он совершенно спокойно. – Я думаю... Я прошу вас, не говорите им о клубе. Я не скажу, что лорд Гоуэри тоже его посещает... Я никому не расскажу... Я этого все равно не сделал бы. Ведь это не помогло бы мне сохранить лошадей... Это ничего не изменило бы. Вы думаете, обязательно надо всем знать о клубе?
– Нет, – сказал лорд Ферт брезгливо и со скрытым облегчением. – Я этого не думаю.
Слабая улыбка добавила новые морщины к тем, что прочертил страх.
– Спасибо... – Улыбка погасла. Страх усилился. – Как вы думаете, сколько мне дадут?
Лорд Ферт растерянно пожал плечами:
– Вряд ли есть смысл так торопить события. Всему свое время.
– У вас есть шанс сократить срок наполовину, – сказал я.
– Как? – В его голосе звучала жалкая надежда. Я бросил ему канат.
– Вы можете выступить свидетелем на процессе, который меня бы очень обрадовал, – сказал я. – И захватить с собой в тюрьму Дэвида Оукли.
Мартовский эпилог
Вчера я скакал на Кормильце
Кормилец – неплохой жеребенок, но пока еще не раскрылся как следует. Вяловатый на вид, неуклюже вышагивающий гнедой, с низко опущенной головой. Отнюдь не символ лошадиной грации и красоты.
Старик Стрепсон глянул, как Кормилец ковыляет на параде, и сказал, глубоко вздохнув:
– Он же просто спит на ходу.
– Хьюз его разбудит, – снисходительно отозвался Крэнфилд.
Он стоял в лучах холодного мартовского солнца надменный, как и прежде. Складки вокруг рта, придававшие ему холодно-расчетливое выражение, еще более углубились за последний месяц. Его отношение ко мне не только не изменилось в сторону большей сердечности, но стало еще более сдержанным, еще более властным. Роберта рассказала ему, что лицензии мы получили назад благодаря моим стараниям, но он не счел нужным ей поверить, предпочитая версию вмешательства небесных сил. Стрепсон заметил без всякой задней мысли:
– Келли утверждает, что Кормилец – поздний жеребенок, не отличается скороспелостью и обретет свою лучшую форму примерно через год, в это же время.
Крэнфилд окинул меня сухим взглядом, смысл которого заключался в формуле «знайте ваше место», не отдавая себе отчета, что я предлагал ему превосходное алиби, если Кормилец проиграет, а если выиграет, то его реноме как тренера еще более повысится.
Чуть поодаль стояла молчаливая группа: Джессел, Пэт Никита и их основной жокей Эл Роуч, который должен был выступать на Уроне, и их главная забота состояла не столько в победе, сколько в том, чтобы Урон любой ценой финишировал впереди Кормильца. Джессел излучал такую ненависть и злобу, что я подумал: столь бурные чувства должны причинять ему сильную головную боль. От ненависти такое случается. Как только я это понял, сразу же перестал ненавидеть.
Представляю, какими дикими головными болями страдала Грейс.
Вопрос о выздоровлении Грейс оставался открытым. Ферту каким-то образом удалось заполучить для нее одного из светил психиатрии. Заодно он попросил его посмотреть Джека. Когда я подошел к дверям весовой, лорд Ферт кивнул, приглашая присоединиться к нему, и затем сообщил мне, что сказал психиатр.
– По его словам, Джек вполне вменяем и его ожидает судебное разбирательство. Насчет Грейс он не сделал никаких определенных прогнозов. Сказал только, что их вынужденная разлука – большая для нее удача. Он считает, что у нее сохраняются шансы вести относительно нормальное существование лишь при условии, что их совместной жизни будет положен конец. Навсегда. Иначе все опять повторится сначала.
– Какое холодное, гнетущее предписание...
– Кто знает, – сказал он оптимистично. – Если им удастся оправиться от потрясения, они могут почувствовать себя лучше.
В ответ я только улыбнулся. Лорд Ферт пробормотал:
– Ваш взгляд на мир заразителен, черт побери... Как насчет обеда?
– В любое время.
– Тогда, может, завтра? В восемь. Там за углом от Ритца есть ресторанчик, называется «Каприз»... Кормят в нем гораздо лучше, чем у меня в клубе.
– Отлично.