Rassolniki
Шрифт:
А вот то, что Кабан попросил Ведова пока ничего не делать, это он как будто мысли Рублёва прочитал. Рублев и сам хотел Ведова об этом попросить и даже целую теорию придумал на этот счёт, чтобы убедить. Но Кабан его опередил, что прекрасно. Его он скорее послушает, ведь Кабан бабло даёт. Да и Ведов всё понимает, он ведь неспроста в политику пошёл. Хотел бы бойни – устраивал бы бойни, мочил бы по углам топоту. Молодую и старую. А он пошёл в политику. И взял туда Александра.
«Как же Ведову удалось так меня зомбировать? – мучился совестью Рублев, – так обработать? Что я на всё согласен? Очень просто удалось! Хитро! Продумано!
Рублёв достал из-под подушки телефон. Меньше всего он хотел увидеть там пропущенные от Кати звонки, эсэмэски с извинениями. Однако он их увидел!
И сам отправил эсэмэску. Только не Кате. Оле. «Встречаемся в кафе на Ломоносова, у школы, в пять, потом едем ко мне. Саша». В то, что Оля придёт, он не сомневался. И в то, что он останется следующей ночью с ней – тоже. А про Катю, или Аню, кем бы она ни была на самом деле, надо скорее забыть. Падать так падать.
Часть третья
XX
Начало весны опять проспали. Примет не заметили – сквозь низкое закопченное небо не пробились мягкие лучи согревающегося солнца. Да и загазованность помешала почувствовать тот сладкий и головокружительный запах оттепели, по которому можно было определить, что «запахло весной». Но природа – капризная дама, она на своем всегда настоит. И вскоре осели сугробы, выдавив из себя серую жижу, в которой утонул весь город. Горожане, как обычно, с непривычки пытались перескакивать их, обходить, но рано или поздно всё равно попадали в воду. Причём, как назло, попадали в самую маленькую лужицу на всём пути. Промочив ноги, шли дальше, и по мере того как холодок щипал лодыжки, становились весьма счастливыми – наконец и они почувствовали смену времен года!
Вскоре улыбки ранней весны опять сменялись угрюмостью прохожих – снег таял, а всё, что было под ним, предательски оставалось на месте… Не будем описывать ту грязь и запах, которые обычно появляются в эту пору. Поспешим лишь уверить горожан, что улицы в это время года могут быть не такими противными! Но не вы ли виноваты, друзья, в том, что кто-то украл у вас красивый чистый русский март?
Украденные перемены, украденные эмоции, украденные чувства. Что ещё у вас нужно украсть, чтобы вы хоть раз в жизни спросили – кто и почему травит весну?!
– Да, дерьма опять выше крыши! Засранцы, сами же серут, а ты потом за них убирай! – возмущался плотный плешивый пожилой мужчина, стоящий на балконе одной из пятиэтажек в самом центре города. В его маленьких заплывших глазках отражалась вся панорама улицы, – тьфу, пидорасы! Вот как с такими разговаривать?
– Иваныч, ты что там опять бурчишь? Иди, я тебя блинчиками накормлю, – позвал мужчину женский голос, – ну, что ты опять всем недоволен? Успокойся уже! Весна на улице, а ты все гав да гав!
Седовласая полная женщина с лучиками морщин вокруг глаз была женой Иваныча и всегда могла успокоить разошедшегося вдруг мужа. Тот ничего не ответил, жевал себе блины и время от времени поглядывал на часы.
– Много сегодня работы
– Ой, Степановна, и не говори! Объезд, потом совещаловки, потом концерт какой-то с чешской делегацией. Поздно буду, очень поздно.
– Я тебя дождусь, – на миг в глазах женщины отразилась вся вселенская грусть, но она, как и полагалось жене большого человека, не показала своих чувств мужу, – и зачем ты опять пошёл на эти выборы? Не бережёшь себя совсем. На кой чёрт тебе этот город, Вань? Бросил бы ты кресло своё?
Поехали бы в Италию, в домик наш, там бы и жили себе спокойно.
– Ой, не причитай, мать. За мной семья, сама знаешь какая, да и город – это не птицефабрика, здесь власть веками строить надо.
– Ты уже двадцать лет, как в мэрах, чего ещё строить? И так всех построил, что без тебя ни шагу не делают! – не унималась жена.
– Делают, и срут к тому же вдобавок, за окном посмотри, что творится, а убирать кто? А убирать Иван Иваныч? Кто же ещё? Эти опездолы RASSOLNIKI пойдут улицы чистить? Которые орут везде на меня? – Иван Иванович подвинул к жене новый номер предвыборной газеты RASSOLNIK’ов, – почитай-ка, какой у тебя муж людоед!
Анна Степановна пробежала глазами по заголовкам на первой странице: «Швецов заворовался!», «На чьи деньги мэр купил дом в Италии?», «Его боятся даже воры в законе!».
– Ой, да не бери в голову, Вань! Первый раз, что ли, на тебя бочку катят? Не расстраивайся!
– Ладно, мать, давай, до вечера! – Иван Иванович последний раз чвакнул чаем и, поцеловав жену в одну из морщинок на щеке, грузно зашагал к выходу.
Всё, что ей оставалось – перекрестить его спину. Она делала это ровно сорок лет, которые они живут вместе. Она крестила мужа и когда он работал обычным строителем, и когда получил должность в районо, и когда работал заместителем первого секретаря уже на уровне города, и, конечно, когда стал главой города. Всё это время Анна Степановна поддерживала своего мужа и никогда не обращала внимания на грязь, которая лилась на супруга со страниц газет и экранов телевизора.
Может быть, эта вера и помогала Швецову двигаться по карьерной лестнице? Как говорится, молитвами жены? Может быть. Но, по крайней мере, советского оголтелого карьеризма у Швецова никогда не наблюдалось! Он бы так и работал прорабом на стройках промышленных предприятий, если бы однажды не послал на три русские буквы своего начальника.
Дело было пустяковое – начальник требовал закончить объект раньше срока. Но переплачивать рабочим за это не хотел. Тогда Швецов и объяснил ему, как мог, что так, товарищ, не пойдёт. Начальник попытался отстранить взорвавшегося подчиненного, но тот пошёл жаловаться в районо к недавно сменившемуся председателю районной ячейки партии. Тот выслушал и решил вопрос кардинальным образом – повысил Швецова до начальника отдела по строительству.
Такие кульбиты во власти – как на местном, так и федеральном уровнях – становились тогда такой же нормой, как совсем недавно продвижение по службе друзей и родных первых лиц партии. Это было уже время перестройки. Одни красные чиновники бесцеремонно меняли других таких же, при этом поплёвывая на уходящих с таким отвращением, будто это были люди низшей расы. Такое непривычное, но публичное отношение к бывшим отцам зародило надежды на лучшее. Этими чувствами и питалась перестройка. И, конечно, подавилась.