Расстрельное время
Шрифт:
— Случайно, что ли? — не понял Кольцов.
— Матёрым врагом оказался. Его свои же разоблачили. А он, тертый калач, всех их вокруг пальца обвел — и сбежал.
— Куда?
— Известно, куда. К своим, к белякам. А я, Паша, всё думаю: мы с ним разговоры разговаривали, один хлеб с ним ели. И — никаких подозрений, ничего сердце не подсказало.
— Я уже у тебя это спрашивал. Хоть теперь скажи мне, пожалуйста, любезнейший мой друг Гольдман, не Жихарев ли помог тебе тогда достать тачанку для нашей поездки?
— Нет, не
Потом они пили морковный чай, продолжали разговаривать о разном. Гольдман был непривычно задумчив. И наконец сказал:
— Знаешь, Паша! Я ведь эту проклятую тачанку тогда действительно у снабженцев выпросил. С этим, Жихаревым, я, помнится, разговаривал, это точно. Но не о тебе и не о твоей поездке. Но он там вертелся, это точно.
Так начала приоткрываться одна увлекательная история, конца которой пока ещё не было видно.
Генерал Кутепов, находившийся на станции Сарабуз, спустя час сообщил по телефону Врангелю, что корпус Барбовича почти полностью уничтожен. Станция Юшунь в руках большевиков. Не входя в соприкосновение с противником, части дроздовской дивизии, остатки конного корпуса Барбовича и Донской корпус продолжают отступление. Подразделения Первого армейского корпуса сосредоточились у села Букулчак.
— Жду ваших дальнейших распоряжений, — заканчивая разговор, сказал Кутепов.
С трубкой у уха он ждал ответа главнокомандующего. Но трубка молчала.
Как ни готовился Врангель к этому известию, все же оно сразило его. Надеяться больше было не на что.
Трубка продолжала молчать пять минут. Десять. Кутепов положил её на аппарат и покинул вагон связистов.
Лишь к вечеру связисты разыскали Кутепова и передали ему приказ, который следовало исполнять незамедлительно.
Всем войскам, оторвавшимся от преследования противника, предлагалось направляться в порты на погрузку.
Первому и Второму армейским корпусам предписывалось следовать в Евпаторию и Севастополь. Остаткам конного корпуса Барбовича надлежало двигаться в Ялту. Кубанцев генерала Фостикова ждали для погрузки в Феодосии. Донской корпус генерала Абрамова и Тереко-Астраханская бригада направлялись в Керчь.
Для ускорения передвижения пехоту было приказано посадить на подводы. Коннице надлежало прикрывать отходы.
Утром Кольцова принял Менжинский. Поздоровался. Поздравил с возвращением, сказал подобающие в таких случаях слова и от имени командующего Южфронтом поблагодарил его с успешным завершением работы в Повстанческой армии.
— Да какая это работа! Скучная и неинтересная, — сказал Кольцов.
— Вам, Павел Андреевич, просто очень повезло, — возразил Менжинский. — Неожиданно, я подчеркиваю это, махновцы повели себя строго в рамках Старобельского соглашения. Отношу это за счет того,
— У них есть определенные претензии. И довольно серьезные, — вспомнил Кольцов свое прощание с махновцами. — К примеру, почему из Старобельского соглашения вдруг исчез четвертый пункт — о самоуправлении?
— Лев Давыдович посчитал его неуместным. Они хотят жить по своим экономическим и политическим законам. Но советская власть слишком молода, и расшатать ее всяческим инакомыслием пока довольно легко. Тут я целиком на стороне Троцкого.
— Но они рассчитывают на концессию Крыма. И только в Крыму и нигде больше они хотят установить свои законы, не вступающими в конфликт с нашими, — наступал Кольцов.
— Не будем об этом, — миролюбиво попросил Менжинский. — Закончится война, и эти вопросы будут решать на самом высоком уровне. Присаживайтесь.
И когда Кольцов уселся, Менжинский сказал:
— Сейчас вам предстоит куда более интересная работа, — он взял со стола листок, положил его перед Кольцовым: — Прочтите. Телеграмма Фрунзе.
Кольцов склонился над бумагой:
«По приказу главнокомандующего все войска Русской армии на юге России и гражданское население, желающее покинуть Крым вместе с войсками, могут уезжать. Я дал указание всем судам, находящимся под моей властью…».
Кольцов оторвал глаза от бумаги, спросил:
— Кто этот могущественный судовладелец?
— Французский адмирал Дюмениль. Полный его титул? Командующий средиземноморской эскадрой, командующий морской дивизией Леванта…
— Достаточно.
— Читайте дальше. Это, по сути, ультиматум
Кольцов продолжил читать:
«Я дал указание… оказать помощь в эвакуации и предлагаю Вам дать немедленный приказ вашим войскам, чтобы они не мешали вооруженной силой проведению погрузки на суда. Я сам не имею никакого намерения разрушать какое бы то ни было русское заведение, однако, информирую вас, что если хотя бы один из моих кораблей подвергнется нападению, я оставляю за собой право использовать репрессивные меры и подвергнуть бомбардировке либо Севастополь, либо другой населенный пункт на Черном море».
Кольцов ещё раз бегло просмотрел текст и поднял глаза на Менжинского:
— Собственно, разве у нас есть иное решение? — спросил он. — Пусть бегут. Практически, они выбросили белый флаг капитуляции, и в нашей власти позволить им покинуть Крым так, как они хотят. Не достаточно ли пролито крови и с той и с другой стороны? Пусть уезжают с миром. Иные, возможно, ещё вернутся.
— Я согласен с вами. Примерно так думает Фрунзе и многие другие военачальники. Они радиограммой обратились к Троцкому о помиловании всех остатков врангелевской армии, в том числе и командного состава.