Ратник
Шрифт:
— А почему они так поступили? — спросил митрополит, нарушая гробовое молчание толпы.
— Никто точно не знает.
— Но слухи же ходят.
— Но это же слухи.
— Вот и скажи нам. — продолжал настаивать митрополит. — Отчего так вышло?
— Андрею предложили примириться со старшинами. Ибо негоже промеж своих лбами биться. И он поставил свои условия. Старшины их приняли.
— Андрей? — переспросил Шереметьев. — Это кто таков? И почему старшины под него прогибаются?
— Да Всеслав Брячиславич это! — кто-то крикнул из-за задних рядов. — Князь старинный
Царь резко обернулся, пытаясь разглядеть крикуна, но бесполезно. В такой толпе не распознать. Гонец же тем временем продолжил:
— Андрей сей сын Прохора. Поместный дворянин тульский. Он за минувшие два лета пожертвовал конями, бронями и прочим более двух тысяч рублей. Через что, поднимал беднейших поместных дворян и всемерно укрепляя полк.
— Откуда же у простого поместного дворянина столько коней и броней? — крикнул кто-то.
— Так на копье их берет! Даже сейчас, заступив на дальний караул, он бьет супостата так, что пух летит! Со своим отрядом в дюжину всадников он уже сумел вырезать группу ловцов-охотников, взяв их съемным боем. А потом из засады перестрелял воинов, что пришли за них мстить.
— Съемным боем? — крикнул кто-то. — Саблей?
— Копьем.
— Может не копьем, а рогатиной? — уточнил Шереметьев.
— Нет боярин, именно копьем. Говорят, он славно им орудует. Сам не видел, но сказывают.
— Я видел! — выкрикнул один из старшин московской службы. — Я по прошлому году ездил в Тулу по его душу. Его в поместье татары держали в осаде. И когда я со своим десятком подъехал, да выступил против них, он выскочил навстречу, да в копья на них бросился. На моих глазах Ахмета — старшего среди тех татар — ссадил. С одного удара. Славен он в бою на копьях. Да и говорят с саблей добро обращается.
— Ну что же, — огладив бороду после небольшой паузы произнес один из бояр, — это доброе дело. На копьях — зело правильно. По старине.
И остальные бояре закивали.
Когда Иван III начал свою поместную реформу все происходило не быстро и одновременно. И если дружины очень быстро, буквально за два-три десятка лет, став поместными дворянами, ориентализировались как по снаряжению, так и по тактике боя, став по сути аналогами татарской конницы, то настоящая аристократия долго держалась за старые традиции. В том числе и за копейный бой.
Понятное дело, что это были не традиции таранного копейного удара. Но их и не имелось на Руси. А вот работу копьем с руки уважали.
Важное пояснение — не рогатиной, а копьем.
В чем отличие?
Строго говоря — рогатина, это разновидность копья. Короткое древко в полтора-два метра да широкий, большой, листовидный наконечник. Им вооружались самые бедные воины, которые не могли себе позволить саблю. Вместо нее. Откуда проистекал и стиль работы, акцентированный больше на удары, чем на уколы. Поэтому в глазах старой военной аристократии владение рогатиной не являлось уважительным и честным боем[1]. В отличие от нормального копья. Которым практически исключительно кололи.
Отчего указание на то, что Андрей побил татар съемным боем в копья вызвал у всех присутствующих только уважение. Это ценили.
Разговор продолжился.
Бояре и старшины стали расспрашивать гонца о разном, выясняя детали. Он отвечал, как мог, рассказывая и про засаду с подложным биваком, и многое другое. Царь же погрузился в свои мысли. Перед его внутренним взором предстал юродивый монах Нектарий, в который раз рассказывающий свой сон.
Иоанн Васильевич был человеком от природы очень осторожным. Жизнь заставила. Поэтому он старался не делать резких движений и поспешных выводов. В полной мере это проявилось во время последней Казанской кампании. Он медленно, осторожно, постоянно и во всем перестраховываясь, шел вперед.
В какой-то степени это диктовалось его окружением, где толковых исполнителей найти было не просто. То пушки утопят. То с обозом проворуются или оплошают. Куда не ткни — всюду булькала некомпетентность, густо замешанная на кланы, землячества, местничество и банальные финансовые махинации. Даже среди близких и доверенных людей. А ведь еще имелись интриги политического толка. Смертельно опасные интриги. Унесшие когда-то жизнь матери царя и кое-кого из его близких.
Вся эта в целом гнилая обстановка и сформировала очень осторожного человека, взвешивавшего каждое свое слово и дело. Он всю свою жизнь шел, словно по тонкому льду. Понятное дело, что более поздняя пропаганда показывала все иначе. Но… пропаганда — это всего лишь пропаганда…
Реальный Иоанн Васильевич не имел склонности к быстрым, спонтанным поступкам. Вот и сейчас, получив новую порцию сведений, вернулся к давно и тщательно «обсосанным» вопросам. Начав обдумывать их по-новому. И с каждым новым фактом слова Нектария ему казались все менее и менее безумными…
В тоже самое время в Туле происходило другое, не менее яркое событие. Туда прибыл Данила с новой порцией гостинцев. Андрей добрался до вотчины, куда вновь отъехал из города дядя его жены, и передал через него новые трофеи. Лично возвращаться в Тулу он не хотел. Пока во всяком случае.
— Мать твою! — ахнул воевода.
— Да и не говори… — тихо поддакнул ему отец Афанасий, увидев эту процессию. Данила ведь вперед послал вестового, чтобы набить себе цену в глазах туляков. Дескать он тоже имеет какое-то отношение к этому всему, а не просто доставщик. Поэтому и воевода, и священник, и старшины вышли поглазеть…
— Сколько же здесь коней? — крикнул кто-то из сотников.
— Много… очень много… — покачав головой ответил Данила. — Андрей сказывал, что три полные сотни и семь десятков с пятью.
— Обалдеть! — присвистнул один из помещиков. — Это ведь теперь мы все о двуконь будем! Ай да Андрей! Ай да сукин сын!
Но последние его слова потонули в радостном реве толпы. Ибо ЭТО было событием! Совершенно невозможным! Чудесным! Волшебным!
Радостно кричали даже старшины, зараженные общим ликованием. Ведь это означало, что ВЕСЬ полк в случае чего мог выйти в поход на дальнюю службу. ВЕСЬ!!!