Ратоборцы
Шрифт:
Говорил Фиаринг долго, около двух часов. А человек слушал — внимательно, глубоко, вбирающе. И боль потери уходила, утекала слезами, улетала со словами, сгорала в зелёном огне. А Лалинэль словно рядом был, живой.
— Всё, — прикоснулся к плечу Фиаринга Славян. — Дальше пойдут дурные слёзы. Не нужно.
Слёзы действительно высохли. А прикосновение… словно новые силы влились, словно вода напоила иссохшую землю. «Но как? Ведь он не целитель, не волшебник, самый обыкновенный человек… Как он сумел?»
— Славян, — быстро, пока человек опять не отгородился белой стеной, сказал хелефайя, — ты не виноват. Это случайность, — глупая,
— Но убил-то я.
— Нет, — крикнул ему Фиаринг, — убийца не ты! Соколы. Ты просто инструмент. Тебя использовали, превратили в вещь, как и Лалинэля. Но сам ты не убивал, не принимал решения убить. А значит убийца не ты!
— Я, Латриэль. И оморочку на твоего брата наложили тоже из-за меня. — Славян коротко описал начало схватки с Лалинэлем.
— Почему ты ничего не сказал на суде? — возмутился Фиаринг.
— Смысла нет. Так или иначе, а твоего брата убил я.
— Нет!!! — Ну как объяснить, как убедить упрямого? И человеки ещё говорят, что если из трёх невозможностей две — выпить море и притянуть небеса на землю — некоторые герои исхитрялись сделать, то и переспорить хелефайю не может никто и никогда. А человека переспорить никто не пробовал?! Да легче из облака корабль сотворить!
— Славян, — начал Фиаринг, — если убийцей Лалинэля назовёшь себя ты, тогда получится, что он погиб зря, а Соколы победили. Ты не смей умирать, слышишь? Я не могу потерять вас двоих, две смерти я не выдержу. — Фиаринг и сам не понимал, что говорит, слова сыпалась горохом, без всякой логики и связи, но замолчать, обдумать формулировки он не мог, говорить надо сейчас, пока Славян может слышать. Сквозь белую стену не пробиться никому, сказать нужные слова надо быстрее, пока человек не выстроил её снова. Знать бы их ещё — нужные слова…
— Ты что, так и дашь им превратить тебя в свою игрушку? — быстро, захлёбываясь словами, говорил Фиаринг. — За морриагел собрался, а обо мне ты подумал? Лалинэль слишком хороший боец, не тебе, человеку, было продержать его до прихода владыки, тут Соколы всё верно рассчитали. Я не отдам тебя ни смерти, ни Соколам, я не хочу оставаться совсем один. И даже не думай умирать, Лалинэль тебя обратно пинками выгонит, тоже дело нашёл, за морриагел до срока уплыть. Ты из себя убийцу лепить будешь, а настоящий — землю топтать и радоваться? Славян, если ты убьёшь себя, на Лалинэля падут цепи невинной крови. Ты ведь не держишь на него обиды, не будешь его мучить, правда? У меня никого больше нет, ты один остался, уйдёшь — я же рехнусь в одиночестве. Это вы, человеки, ничего не боитесь, даже одиночества и смерти, а хелефайя один жить не может. Славян, у тебя ведь тоже оморочка! Соколы сделали, или ты её сам на себя навёл, не знаю, но только выгодна она им одним. Им выгодно, если ты убийцей себя назовёшь, тогда настоящего никто не найдёт. А если так хочешь в белую лодку сесть, то давай вместе! Вдвоём пойдём к Лалинэлю.
Славян ладонью запечатал ему рот.
— Всё, — сказал он, — успокойся. Тихо.
Славян убрал руку.
— Подурили и хватит. — В глазах опять, как упырь ненасытный из болота, появлялась отрешённость.
Вот осёл упрямый! Закончилось ведь всё, а он по-новой начать норовит, никак оморочку не стряхнёт. Фиаринг пробормотал ещё пару ругательств позабористее, и опять помянул осла — обычное сквернословие слишком слабым показалось. Страж ткнул пальцем в сонную точку на шее Славяна. Глаза
— Вот и славно, — сказал Фиаринг. — Поспи. Со спящего оморочка быстрее сойдёт. А проснёшься, все свои глупости забудешь. — Он переложил Славяна на одеяло, укрыл другим. Подумал, и добавил ещё одно: без возвратного холода морриагел не отпускает. У человеков он короткий, но мёрзнут не меньше хелефайев. Фиаринг срезал с кисти Славяна повязку. Рана затянулась, только шрам остался. — Так тебе и надо, — сказал Фиаринг. — Не будешь страшилки придумывать, и людей ими пугать, затейник хренов.
В длинной комнате ждали вампир и владыка. Флетчер листал привезённый из Средин-Гавра человеческий журнал, а владыка просто смотрел в пол, уши обвисли, только кончики подёргиваются. Волосы свесились на лицо, заколка куда-то подевалась. Потерял или сжег? Фиарингу и в голову не приходило, что владыка может поверить в глупую детскую примету. «Надо было и мне заколку сжечь, — неожиданно для себя подумал Фиаринг. — Вдруг да побыстрее Славяна вытащил». Едва хлопнула дверь каминной, владыка вскочил на ноги, внимательно посмотрел на Фиаринга.
— Я в долгу у тебя, — сказал владыка.
— Нет, Тьиарин, — покачал головой страж, — никакого долга нет, и быть не может.
— Всё правильно, — опередил возражения владыки вампир, — в таких делах у родни долгов нет.
— У родни? — не понял Фиаринг.
— Вы теперь все трое братья, — пояснил Флетчер.
Уши владыки встали торчком, развернулись вперёд.
— Он правду говорит, Латриэль.
— А Славян? — спросил Фиаринг. — Он согласится?
— Теперь да, — ответил вампир.
Фиаринг замер, не зная, что и сказать. Не бывает, чтобы всё так хорошо заканчивалось. Это сон. «Лалинэль, ты не бойся больше за меня, я теперь не один. Пой в серебряных рощах Аваллона, ты ведь теперь можешь петь. Ты свободен, брат, на твоих руках больше нет цепей невинной крови. А ещё, Лалинэль, у тебя теперь сразу три брата. Даже если я не попаду в Аваллон, ты всё равно будешь не один». Но пошевелиться по-прежнему было страшно: вдруг сон развеется, исчезнет новая жизнь, свободная от кошмаров и боли.
Риллавен обнял его за плечи, повёл в кухню.
— У тебя хоть чего-нибудь пожрать есть? — спросил он. — Мы с Алланом голодные как упыри.
— Да, — ответил Фиаринг. — Что-нибудь найдём.
Сон оказался правдой. И никуда новая жизнь исчезать не собиралась.
ГЛАВА 7. ВЕСЁЛЫЙ ДВОР ХОВЕНА
Сентябрь Техно-Тулы красив сказочно: духоты уже нет, стылости ещё нет, высокое бездонно-голубое небо, первое золото листвы, совершенно особенный уют, свойственный только просторным старорусским городам, которые не унизились до звания «мегаполис». Город для фотохудожников и композиторов, живописцев и поэтов.
Обидно, когда рядом такая красота, а ты не то что рисовать — собственное имя разборчиво написать не сумеешь. Фотографировать, по словам отца, тебе можно только злейших врагов — до такой степени их ни один мордобой не изуродует. Пение твоё, как и попытки сыграть на гитаре, по заверению племянника Нируэля, сына Тьиарина, ехидины зеленоглазой, можно смело приравнивать к оружию массового поражения — передохнут даже непобедимые умертвия, воины-мертвецы Соколов. Дара стихосложения нет, из прозы под силу написать только экспертные заключения о химическом составе почвы.