Шрифт:
Часть первая
МИР ВХОДЯЩЕМУ
1. Гости съезжались на дачу
Не помню, кто из нас процитировал Пушкина, когда наше такси отважно свернуло с Киевского
Гостей было трое: Мартин, приехавший из Нью-Йорка по маршруту «Интуриста» и без помощи локатора нащупавший меня в студийной монтажной, Толька Дьячук, оторванный нами от институтской ЭВМ, и Борис Аркадьевич Зернов, извлеченный с редакционной «летучки» в журнале «Земля и Вселенная». Три мушкетера и д'Артаньян, проникшие в тайну розовых «облаков» и одно время затмившие блеск всех земных «звезд» от Сальвадора Дали до Жана Маре. Судьба уготовила нам встречу не двадцать лет, а всего три года спустя, но температура дружеской радости была не менее оптимальной. Зернов даже забыл плащ на редакционной вешалке, но возвращаться мы не стали: машина к этому времени уже пересекла московскую кольцевую, а счетчик угрожающе достиг трехзначной цифры.
Встреча друзей состоялась на дачной веранде за бутылкой настоящего скотча, привезенной Мартином, совсем как на пикнике где-нибудь в штате Мичиган, недалеко от Великих озер. Только вместо штата Мичиган был Нарофоминский район Московской области, а вместо Великих озер — невеликий Чуркинский пруд с относительно живописной рощицей на берегу, которую можно было пройти вдоль за пятнадцать минут, а поперек — за четыре. От нашей веранды до рощи было примерно сто метров дачной улички, пыльного проселка и вытоптанной травы по берегу пруда. Все эти географические подробности, как увидим, пригодятся в дальнейшем.
Всего три года прошло с нашего отъезда из Гренландии, а память уже успела многое стушевать. Капризная и непрочная штука эта человеческая память, как дешевый старый будильник, иногда звенит, когда это совсем не нужно, и молчит, когда вы так на него надеетесь. Совсем недавно, казалось, исчезли розовые «облака», изменившие облик нашей планеты, а газеты и радио уже ищут свежих мелодий для своих ежедневных запевок. Правда, еще пишут о новых курортах, вырастающих, как грибы после дождя, на берегах потеплевших рек и морей, о комфортабельном плавании через Северный полюс и о снежных беретиках, надеющихся дорасти до былых снежных шапок на Кавказе и в Гималаях. Но серьезные разговоры о феномене розовых «облаков» ведутся только на страницах научных изданий. Честно говоря, и мы их между собой не ведем, как постаревшие мушкетеры, давно забывшие о подвесках королевы. Д'Артаньян вернулся в приемную короля, а я — в монтажную киностудии. Ирина делит обязанности строгой жены с еще большей строгостью секретаря академика. Толька по-прежнему вычерчивает карты циклонов и антициклонов, а Мартин осваивает амплуа нью-йоркского газетчика. Лишь Зернов, где-то обобщающий материалы парижского конгресса, до сих пор верен памяти пережитого, и лишь в его присутствии наши встречи нет-нет да вернутся к мечтательному «а помнишь?». «А помнишь собрание в столовке Мирного?», «А где сейчас Мак-Эду?», «А дуэль свою помнишь?», «А фиолетовое пятно?».
И сейчас это «помнишь» сопровождало чуть ли не каждый глоток крепчайшего скотча.
— А помнишь пресс-конференцию в отеле «Омон»?
— Мартин не был, — поправляет Зернов.
— Я другое помню. Коньяк в Сен-Дизье — мечта!
— Борис, а как мы с тобой на лестнице сидели! В «Омоне», помнишь?
Разговор идет по-английски, и Мартин тотчас же вмешивается:
— Я другую лестницу помню.
— Это какую?
— В казино. Как я по ней из автомата полоснул.
— И кончился Ланге. Кстати, ты, говорят, потом его живого встретил?
— Было
— Жалеешь?
— Зачем? Прямой справа — и он уже слюнки пустил.
— А Этьен?
Мартин морщится.
— Он уже мертвый был, когда я ему о девушке из казино напомнил. «Иес, сэр», «Ноу, сэр». А глаза стеклянные.
Минутное молчание, и я спешу переменить тему:
— Женился?
— Нет. Девчонки нет подходящей.
— А Мария?
— Вернулся из Гренландии, а она уже замужем. Не верила, говорит, что вернусь. Кстати, знаешь за кем? За тем полицейским-оборотнем, которому я башку продырявил, а он даже не пошатнулся. В жизни он штучка, между прочим. Геракл с медными пуговицами. Три фута в поперечнике.
Мартин вздохнул, и я снова переменил тему:
— Старика видишь?
— Томпсона? Нет. Он сейчас в Пасадене грейпфруты выращивает. Вот такие. — Мартин показывает что-то вроде арбуза.
— Занятный старик, — говорит Зернов.
Но я отрубаю:
— Вредный.
— Нет, — задумчиво поправляет Мартин. — Честный. Только…
— …без чувства юмора, — смеется Зернов.
Мартин весело подхватывает:
— Потому он меня и уволил в Гренландии.
— Когда?
— Вас еще не было. Мы только-только фиолетовое «пятно» обнаружили. Он все: вакуум да вакуум. И пристал: «Вы, говорит, о вакууме Дирака слышали?» Ну а я честно: «Нет, сэр». — «А кто такой Дирак, знаете?» Я опять: «Нет, сэр». — «А Эйнштейн?» — «Ну, об этом я слышал еще в колледже. Служил парень в бюро патентов, а потом теорию относительности придумал». — «А что, говорит, стимулировало открытие этой теории?» — «Заработать хотелось, сэр». Ну, он меня и уволил. Тут же. Приказал выдать наградные и отправить в Уманак. В Уманак я вылетел за вами, а наградные все-таки выплатили. Не мелочился старик.
Почему-то стало темнее, хотя до вечера было еще далеко.
— Гроза, что ли, собирается? — спросил я, выглядывая с веранды.
— Гроза прогнозом не предусмотрена. Без осадков, — важно сказал Толька.
Все засмеялись, даже Мартин, которому я перевел реплику Тольки.
— Все прогнозы врут, наши тоже, — сказал он. — А ведь и в самом деле темнеет.
Я повернул выключатель на стенке, но лампочка не зажглась.
— Выключили на линии. Говорю — гроза.
Но Толька все еще сопротивлялся: признать нашу правоту не позволял престиж.
— Ни одной же тучки нет. Откуда гроза? Да и темнеет не дальше рощи. За ней светло.
Но что-то на небе все же привлекло его внимание. Он нахмурился. Какой-то сумеречный заслон закрывал от нас дальнее, не затемненное тучами небо, и в этой непонятной сумеречности то и дело мелькали какие-то тоненькие, но яркие белые вспышки, точно искры электросварки.
— Непонятно, — проговорил он, как мне показалось, с какой-то ноткой тревоги.
— А косяки у двери совсем посинели, — заметил Зернов.
Действительно, белые косяки открытой в комнату двери стали неровно синими, причем синева расползалась и темнела.
— А туча не черная, а лиловая, — сказал Мартин.
Посыпались эпитеты:
— По-моему, багровая.
— Дальтоник. Нормальная крышка рояля. Даже блестит.
Мартин почему-то поднес к уху часы.
— Стоят.
— И у меня, — сказал Зернов. — Без четверти шесть.
Я не успел ответить — что-то ударило меня по глазам. Тьма. Черный бездонный провал, в котором исчезло все — и дом, и веранда, и мы сами. А может быть, это погасло солнце? Ведь такой тьмы не бывает даже во сне. И первое свидетельство обострившихся ощущений: стало странно жарко и еще более странно тихо. Даже сравнить нельзя это с тишиной одинокой бессонной ночи. Где-то тикают часы, скрипит пол, капает вода в кране. А здесь какая-то первобытная мезозойская тишина. И неподвижность. Сижу, а тела нет — не космическая невесомость, а просто высвободившийся из тела дух, если называть духом неугаснувшее сознание. Я сказал: сижу, но это лишь привычный образ — просто ничего не чувствую и пальцем двинуть не могу. Паралитик. А сознание не только не погасло — наоборот: обострилось. Спрашивай, гадай, прикидывай, что случилось. А спросить — голоса нет да и не у кого: жаркая тьма кругом и беззвучная немота, даже листья в саду не шуршат.