Рай Сатаны
Шрифт:
– Вот он, мон дье, ответ на все наши вопросы! – экспрессивно вещал профессор, остановив запись. – Вы видите, господа?! Вы видите?
Ну видим… Однако что видим, поди разберись… Хвост? Хобот? Щупальце? Или объектив запечатлел почти все существо – змею, угря? Земляного червяка, накачанного анаболиками и стероидами?
Я был не одинок в своих сомнениях. Судя по недоуменным перешептываниям, большинство собравшихся не могли взять в толк, что сумел разглядеть Птикошон…
– Это язык! – возвестил профессор, выдержав гроссмейстерскую паузу. – Выстреливающий язык, подобный языку хамелеона!
– Одно слово – лягушатник, что с него возьмешь… – тихонько шепнула мне Лайза.
Птикошон немедленно бросился доказывать свой тезис, тыкая лучом лазерной указки в экран: «Вы прекрасно можете разглядеть, господа, эти характерные гантелевидные образования, и нет никакого сомнения, что…»
Он не закончил. Зазвучал голос Эфенди, и звучал он в полной тишине – мгновенно смолкла и возбужденная речь лектора, и негромкие разговоры аудитории.
– Вы хотите сказать, что я прилетел сюда охотиться на лягушку?
Говорил Великий спокойным и ровном тоном, но в подтексте ошибиться было невозможно: если дело обстоит именно так, первым же дирижаблем мы улетим обратно. А затем уж кто куда: Эфенди, наверное, отправится за сасквочем в орегонские дебри, а Мангуст вернется к своей пенсионерской жизни… Потому что лягушка недостойна находиться среди трофеев Великого Охотника, и не имеет значения, до каких размеров она умудрилась дорасти.
Птикошон, как бы ни был он увлечен и возбужден, прекрасно понял все оттенки смысла, заложенные в вопрос Эфенди. И немедленно открестился от существа, издавна ассоциировавшегося с французской национальной кухней:
– О нет, мон дье! Конечно же, не лягушка! Лягушек таких размеров никогда не было, нет и не будет, ни среди современных, ни среди ископаемых… Опорно-двигательный аппарат лягушки устроен так, что особь весом хотя бы в центнер попросту не сможет сдвинуться с места! Нет, нет, мы имеем дело с уникальным видом! Скорее всего, он родствен стегоцефалам, исполинским амфибиям, обитавшим в болотах пермского и триасового периода… Посмотрите, господа, посмотрите! Не правда ли, красавцы?
Птикошон потыкал в кнопки пульта, и на экране начали появляться представители древних земноводных. Судя по комментариям профа, вес представителей некоторых видов исчислялся тоннами, а длина метрами. Да и вид достаточно грозный…
Скажу честно: если бы я разгуливал по болотам пермского периода и повстречался невзначай с исполинской амфибией – задал бы от нее стрекача, приняв за самого заурядного двинозавра. Не стал бы уточнять, к какому классу животного мира относится зверюга. Да и какая разница, кто тебя сожрет – пресмыкающееся или земноводное? Никакой.
Эфенди выглядел по-прежнему невозмутимо, но мне все же показалось, что объяснения профессора его успокоили. Здоровенный стегоцефал – это вам не лягушка-переросток, а вполне достойная дичь для лебединой песни Великого Охотника.
– Посмотрите, господа, какое чудесное создание! – указывал профессор на нечто, на мой дилетантский взгляд, крокодилообразное. – Двинозавр! Вторая часть названия неправильная, появившаяся на свет в результате ошибочной
М-да… Профессор мог бы для интереса заглянуть в атлас, измерить линеечкой расстояние, умножить на масштаб… Хотя его можно понять – и мы на севере России, и Двина протекает там же, считай по соседству…
Профессор продолжал нахваливать своего двинозавра так, словно сам проектировал его генокод в мутаборских лабораториях или, по меньшей мере, дневал и ночевал у вольера, откармливая и выращивая зверюшку.
– Один лишь череп, господа, длиной более метра! И обратите внимание – это не взрослая особь, это всего лишь личинка, притом сама способная размножаться! Как выглядел и каких размеров мог достигать взрослый двинозавр, мы попросту не знаем! Скелеты амфибий менее прочны, чем у рептилий, и сохраняются, увы, лишь при удачном стечении обстоятельств… Или же мы знакомы со взрослым двинозавром, но абсолютно под иным именем!
Далее профессор поведал, что земноводные растут всю свою жизнь и не имеют установленных эволюцией пределов роста. Рыбы и пресмыкающиеся отличаются тем же, но в отличие от них родственники лягушек и тритонов по мере взросления кардинально меняют внешний вид и строение, проходя порой до тридцати и более стадий в своем развитии. Некоторые промежуточные формы способны к размножению, и порой размножаются, так и не выходя на следующую ступень жизненного пути, из-за каких-либо неблагоприятных внешних условий.
Причем, что характерно, жизнь и крохотной современной лягушки, и здоровенного ископаемого стегоцефала начиналась одинаково – с крохотной оплодотворенной икринки, диаметр которой почти не зависел от окончательных размеров существа. И таймырский климат – не помеха для развития икры амфибий. Известны случаи, когда икра лягушек не погибала в воде, сверху покрывшейся корочкой льда, более того, продолжала развиваться, – особый пигмент, окрашивающий икру в темный цвет, помогал ей собирать максимум солнечного тепла… И теплые недели, тем более месяцы для успешного развития икринки не нужны, личинка появляется из нее через неделю, иногда даже через три дня…
Затем профессор вернулся к существу, покусившемуся на аппарат-разведчик, – и доказанные научные факты немедленно сменились криптозоологическими построениями, порой весьма предположительными. Но профессор Птикошон был уверен, что его догадка о гигантской амфибии объясняет все странности и загадки таймырского монстра, как нынешние, так и известные по давним наблюдениям. Почему разные свидетели замечали столь различающихся между собой существ? А они видели разные стадии развития одного и того же гигантского земноводного, только и всего. Этим же объясняются и огромные перерывы в наблюдениях – не исключено, что многие поколения чучундры останавливались на одной из ранних и очень мелких стадий развития, и тем не менее имели способность размножаться. Кого из случайных гостей озера могла заинтересовать мелочь вроде тритонов или головастиков, снующая на мелководье? Никого, господа, никого!