Рай. Том 2
Шрифт:
Фаррел заметил, что Стюарт разрывается между удивлением и гневом, и, решив сделать передышку, показал на диваны под окнами. Стюарт, захватив документы и стакан с виски, последовал за ним. Дождавшись, пока адвокат усядется напротив него, Фаррел без обиняков спросил:
— Я забыл упомянуть еще о чем-нибудь важном?
— Да, — с сардонической улыбкой ответил Стюарт, поднимая бокал в неком подобии тоста. — Мой любимый цвет.
Фаррел взглянул ему прямо в глаза:
— Красный. Стюарт захлебнулся.
— Вы правы буквально во всем, если не считать упоминания о добросовестности. Очевидно,
Фаррел пожал плечами.
— Не стоит придавать этому такое уж значение. «Интеркорп» владеет бюро проверки кредитоспособности, как, впрочем, и большим сыскным агентством, выполняющим задания для многонациональных корпораций.
Стюарту показалось странным, что Фаррел сказал «Интеркорп» владеет» вместо «Я владею», словно не выражал никакого желания быть лично связанным с созданной им корпоративной империей. По опыту адвоката большинство предпринимателей, недавно разбогатевших, были хвастунами, необычно гордыми собственными достижениями и до неприличия старавшимися напомнить всем и каждому о своих приобретениях. Стюарт ожидал чего-то подобного от Фаррела, особенно потому, что репортеры всегда изображали его беспечным, бездумным магнатом-плейбоем, ведущим роскошную жизнь современного султана.
Стюарт интуитивно понял, что в этом нет ни капли правды — скорее Фаррел был замкнутым, очень одиноким человеком, никого не подпускающим близко. Вряд ли многие знают, каков он на самом деле. В худшем случае он окажется холодным, расчетливым, бесчувственным, вполне способным на жестокость, умеющим устрашить кого угодно. Именно так думали о нем его конкуренты.
— Откуда вы знаете, какой цвет у меня любимый? — спросил он наконец, снова пытаясь получше узнать Фаррела. — Этого в отчете агентства наверняка не было.
— Просто предположение, — сухо ответил Фаррел. — Портфель и галстук у вас темно-красные. Кроме того, большинство мужчин любят красное. Женщинам обычно нравится голубой.
И тут Фаррел впервые позволил себе обратить внимание на документы, оставленные Стюартом на столе.
— Кстати, говоря о женщинах, — небрежно бросил он, — надеюсь, Мередит подписала это.
— Она добавила несколько условий, — ответил Стюарт, пристально наблюдая за ним, и заметил, как челюсти Фаррела едва заметно сжались. — Она хочет, чтобы дни ваших встреч были указаны, и достаточно ясно дала понять, что если пропустите хотя бы один, замены на другой не будет.
Выражение лица Фаррела чуть смягчилось, и даже в слабом освещении Стюарт заметил веселые искорки, блеснувшие в его глазах. Однако у него не было времени присмотреться поближе, поскольку Фаррел резко встал, подошел к столу для совещании и вернулся с золотой авторучкой. Дождавшись, пока он снимет колпачок, Стюарт добавил:
— Далее, она требует вашего согласия на то, чтобы и ваша женитьба, и подробности следующих одиннадцати недель не стали известны окружающим.
Глаза Фаррела сузились, но как только Стюарт открыл рот, чтобы попытаться найти убедительные аргументы, Мэтт поспешно поставил инициалы у каждого пункта и швырнул
— Вы ей посоветовали хранить все в секрете, — спросил он, — или это идея Мередит?
— Ее, — ответил Стюарт, и поскольку умирал от нетерпения увидеть, какова будет реакция Фаррела, вкрадчиво добавил:
— Послушайся она моего совета, попросту вышвырнула бы это соглашение в мусорную корзину.
Фаррел отодвинулся, изучая Стюарта с раздражающей настойчивостью и чем-то вроде уважения. — Если бы она сделала это, — возразил он, — пришлось бы рискнуть здоровьем и добрым именем отца.
— Она ничем не рисковала, — спокойно объявил Стюарт. — Вы попросту блефовали. — Собеседник молча поднял брови, поэтому Стюарт смело ринулся в бой. — То, что вы делаете, неэтично и бесчеловечно. Либо вы действительно редкостный ублюдок, либо спятили, либо влюблены в нее. Которое из трех?
— Определенно первое, — ответил Фаррел. — Возможно, второе. Вероятно, третье. А может, и все вместе. Вам решать.
— Я уже решил.
— И что именно?
— Первое и третье, — ответил Стюарт, внезапно придя в восторг при виде легкой нерешительной улыбки Фаррела, которой тот встретил безошибочные выводы адвоката.
— Что вы знаете о Мередит? — спросил Стюарт, сделав еще глоток виски, полный решимости получить доказательства влюбленности Мэтта.
— Только то, что читал в журналах и газетах за последние одиннадцать лет. Предпочитаю обнаружить остальное сам.
Для человека, постаравшегося узнать об адвокате все, вплоть до размеров обуви, и предположительно думавшего исключительно о мести, Фаррел казался удивительно небрежным; неужели он не позаботился провести такую же тщательную проверку Мередит? Стюарт посчитал это хорошим признаком.
— Значит, вам неизвестны всякие мелочи, — заметил адвокат, продолжая наблюдать за Фаррелом поверх стакана, — вроде той, что после первого курса в колледже ходили слухи, будто у нее был роман, закончившийся трагически, и поэтому она не желает ни с кем встречаться. По всей видимости, именно вы были тому причиной.
Он помолчал, заметив пламя, метнувшееся в глазах Фаррела, которое тот безуспешно пытался скрыть, поднеся стакан к губам.
— И конечно, — продолжал Стюарт, — вы не знали, что на втором курсе отвергнутый Мередит парень пустил сплетню, что она либо лесбиянка, либо фригидна. И если бы не заступничество Лайзы Понтини, встречавшейся с президентом братства, в котором состоял тот парнишка, у Мередит было бы немало неприятностей. Все и каждый знали, что Лайза отнюдь не лесбиянка и настолько предана Мередит, что с помощью своего дружка сделала из несчастного болвана всеобщее посмешище, так что больше ни один человек не смел считать Мередит лесбиянкой. Однако все были уверены в ее фригидности. В колледже ее прозвали «снежной королевой». Когда она вернулась сюда, прозвище осталось, но она была так чертовски хороша, что это лишь добавляло ей привлекательности, потому что бросало вызов всем мужчинам. Кроме того, показаться на людях с Мередит Бенкрофт, иметь возможность весь вечер любоваться этим ослепительным лицом считалось такой честью, способной удовлетворить даже самое больное самолюбие, что уже не имело значения, согласится ли она переспать с тобой или нет.