Район-55
Шрифт:
Кровь ударами перфоратора колошматила в висках. Взмокший, хрипло глотая пересохшим горлом воздух, я сидел на краю кровати, сбросив одеяло, пытаясь унять бившую меня крупную дрожь. Опять, опять!!!
А ведь уверял меня пожилой, смахивающий на Айболита доктор, что таблетки помогут. Помогли, как же…
Снова и снова возвращаюсь туда, в проклятое и благословенное место, в чертов Район. Почти каждую ночь бегу, стреляю, тащу на себе окровавленные куски мяса, бывшие еще недавно друзьями. Не отпускает, не дает забыть. Ни хрена! Всегда со мной и во мне, как
Теплая мягкая рука легла на плечо, обхватила, крепко прижимая к нежной и податливой груди. Длинная копна волос накрыла сверху, губы прижались к щеке.
— Снова?
— Ага… прости, разбудил тебя, солнце.
— Да ладно. Не в первый раз. Что сегодня было?
— Смок и туристы. Ох, еешеньки-ее. Не могу забыть, и все тут. Таблетки опять не помогают.
— Плохо. Будем здесь искать другого врача или в столицу поедем все-таки?
— Не знаю. Смысла нет.
— Ну, конечно, откуда ему быть… э-эх.
Она встала. Прошлепала босыми ступнями по ламинату, покачивая всем тем, что я так любил. Елена Прекрасная моя, чудо взъерошенное…
Все наперед просчитала. Хлопнула дверь холодильника, что-то забулькало, наполняя стакан. Опять шлепки, возвращающиеся в комнату, скрип кресла, в которое она села.
Голубоватый неровный свет мягко залил две самые прекрасные выпуклости, которые чуть качнулись, заставив меня еле слышно вздохнуть. Даже мурашки по спине пробежали и кровь снова застучала сильнее. Правда, не в висках. Щелкнула зажигалка, выхватив из темноты полные губы и четкий, правильный нос. И четыре звездочки на погоне ее форменного кителя, брошенного на боковину кресла.
— Сколько же ты вот так еще сидеть будешь на месте? Деньги пока не кончатся? Так им конец быстро придет, если в холодильнике вместо пива и водки постоянно будут «Баллантайн» и «Кьянти». На вот, прими снотворного.
— Еще не скоро закончатся… а там и работу найду. Ты чего?
— Найдешь, найдешь. Уже три месяца ищешь, и все никак. Может, к нам все-таки? Сам понимаешь, возьмут тебя сразу. Форму наденешь, командовать станешь…
— Нет уж, милая моя. Не пойду, хватит с меня. Набегался, настрелялся, пора и честь знать.
— Ну-ну. Ладно.
Стакан со стуком опустился на пол. Скрипнуло кресло, отпуская ее. Свет снова мягко облил все, что должно было быть им облитым. Мурашки пробежали еще раз, ладони толкнули меня в грудь, пружины кровати скрипнули…
Уже намного позднее, когда, свернувшись в теплый клубок и завернувшись в одеяло, она заснула, я встал. Тихо вышел на застекленный балкон. Было тепло, лето и не думало приближаться к своей середине. Закурил, глядя на восток.
Ночью небо там, куда я смотрю, всегда с красноватым оттенком. Покуда не сгорит весь газ, закачанный под землю, факелы вокруг Города не погаснут. А может быть, будут гореть и тогда. Кто знает?
Она
Потому что там, в паре десятках километров от моей однокомнатной квартиры, небо ночью всегда озарено красным. Там, по периметру, постоянно барражируют вертолеты. Там, за колючкой и линией укреплений, своя жизнь.
Странная и страшная. Вошедшая в плоть и кровь, не отпускающая ни на шаг, заставляющая снова и снова возвращаться.
Еще одна ночь без сна. Вместо него — опять прокручивать в голове пленку собственного фильма, вновь уходя туда, где небо красно от жирно дымящих факелов.
Там Район. Там Город. Мой бывший родной город, в который я все равно вернусь…
Ветер злобно воет, рвет давно ставший черным полиэтилен теплицы, когда-то поставленной ее рачительным хозяином из крепко сваренных швеллеров и уголков. Ветер дико мечется по пустоши, бывшей раньше полосой садов и огородов, лезет в каждую щель, поднимает густую пелену пыли и мелкого мусора, пытается выгнать тепло из комбинезона там, где неплотно прилегает один из боковых клапанов. Когда ветру это удается, он, пройдя сквозь плотную ткань и металлопласт защитных пластин, прямо по голому телу бьет, как зазубренная спинка тяжелого ножа. И еще — легкая морось, отсекаемая, насколько это возможно, козырьком шлема, но все равно постоянно ложащаяся мелкими каплями на забрало, — ее влажная паутина может покрыть всего, с ног до головы, чуть блестящим ковром. Ткань непромокаемая, но если моросит больше двух дней, то кажется, что сырость все равно заползает внутрь комбеза.
Редкие, закрученные штопором, с белесой, покрытой лишаями слабо светящегося мха корой, деревья. У большей части то ли листья, то ли иглы, которые начинают странно шевелиться сразу после того, как приблизишься к ним меньше чем на метр. Стаи больших черных ворон, поднимающиеся в низкое, задернутое серыми тучами небо. Разрушающиеся дома ближайшего, почти пятнадцать лет назад брошенного микрорайона. Той его части, которая сейчас смотрит на нас мертвыми глазницами грязно-желтых «хрущевок», густо украшенных паутиной трещин. Одинокая игла телевизионной вышки виднеется чуть правее, протыкая волнующееся море древесных крон давно превратившегося в лес парка. Некогда в том добром и хорошем мире она была выкрашена в чередующиеся красно-белые полосы, от которых сейчас остались непонятного цвета облезлые лохмотья, болтаемые ветром.
Чавкающая сырая земля под подошвами высоких армейских ботинок. Привычная тяжесть «калаша», висящего поперек груди, и рюкзака за спиной. Давно ставшее знакомым и физиологически правильным давление от дыхательной маски на лице и эластичного ремня от шлема под подбородком. Без маски здесь, на подходе к Черте, никак. Туман поднимается два раза в день, и если попадешь в него без маски, то все, каюк…
Четкий писк зуммера анализатора, постоянно считывающего данные окружающей среды, и ровная зелень цифр в нижнем углу забрала, там, где встроен «жидкий» монитор. Да, приборы никогда не подскажут больше, чем интуиция и опыт, но с ними все же спокойнее. Некоторые изменения в том, что составляет каждодневную реальность Района, просто так не заметишь.