Райский сад
Шрифт:
«Будет тебе, Берн, — думал он, начав вторую бутылку пива, — будет убивать время в размышлениях о том, как все плохо. Выбирай одно из трех: либо попытайся восстановить уничтоженное, либо начни писать новую вещь, либо закончи проклятую повесть о путешествии. Подумай как следует и реши, что лучше. Ты же всегда рисковал, когда нужно было ставить на самого себя. „Никогда не полагайся на людей“, — сказал как-то твой отец, а ты добавил: „Кроме тебя“. „Нет, Дэвид, на себя бы я тоже не положился, — сказал отец, — но ты, маленький хладнокровный шельмец, пожалуй, можешь рискнуть“. Отец хотел сказать „бесчувственный“,
Итак, выбирай самый верный путь. Пиши новую вещь, и как можно лучше. И помни, Марита намучилась не меньше тебя. Может, даже больше. Рискуй. Она так же, как ты, переживает утрату».
Глава двадцать девятая
Только в полдень он наконец отказался от попыток работать. Первое предложение он написал сразу же, как только вошел в комнату, но дальше ничего не получалось. Дэвид зачеркнул первую фразу и попробовал начать сначала, и снова — полная пустота. Следующая фраза не шла, хотя он отчетливо слышал ее. Дэвид попытался еще раз начать с простого предложения, и снова — ничего. Ничто не изменилось и через два часа. Дальше первой фразы он так и не двинулся, а все последующие получались чрезвычайно пустыми и бесцветными. Дэвид не сдавался целых четыре часа, пока не понял, что его настойчивость бессильна перед случившимся. Он признал это, но не смирился, закрыл и спрятал тетрадь с зачеркнутыми рядами строчек и отправился на поиски Мариты.
Она читала на террасе, греясь на солнышке, и, едва взглянув на Дэвида, все поняла и спросила:
— Ничего?
— Хуже, чем ничего.
— Совсем-совсем?
— Ни строчки.
— Давай выпьем, — сказала Марита.
— Давай, — согласился Дэвид.
Они вошли в бар, и вслед за ними в открытую дверь проник теплый день. Это был прекрасный день, такой же, как вчера, или даже лучше, потому что лето уже уходило, и каждый погожий день воспринимался как подарок. «Нельзя терять времени, — подумал Дэвид. — Попробуем провести его хорошо, в свое удовольствие». Он смешал мартини, наполнил стаканы, и напиток получился на вкус ледяным и несладким.
— Ты правильно сделал, что начал писать сегодня утром, — сказала Марита. — Но давай пока забудем об этом.
— Хорошо.
Он взял бутылку джина «Гордонз», слил воду из-под оттаявшего льда и стал отмерять напитки, наливая их в пустой стакан.
— Чудесный день, — сказал он. — Что будем делать?
— Пойдем купаться, — сказала Марита. — Жаль терять такой день.
— Хорошо, — сказал Дэвид. — Предупредить мадам, что мы опоздаем к обеду?
— Она уже приготовила для нас холодные закуски, — сказала Марита. — Я подумала, ты захочешь поплавать в любом случае, как бы тебе ни работалось.
— Очень предусмотрительно, — сказал Дэвид. — А как мадам?
— С синяком под глазом, — ответила Марита.
— Не может быть.
Марита рассмеялась.
Они обогнули мыс по лесной дороге, оставили машину в одном из тенистых островков хвойного леса и перенесли корзину с едой и пляжные принадлежности в спрятавшуюся в прибрежных скалах бухту. Дул слабый восточный ветер, и, когда они вышли из зарослей
— Хочешь нырнуть? — крикнул он Марите.
Она покачала головой.
— Я подожду тебя.
— Нет, — крикнула она и вошла в воду по бедра.
— Ну и как? — спросил Дэвид сверху.
— Прохладнее, чем обычно. Почти холодная.
— Хорошо, — сказал он, и, пока она, глядя вверх на Дэвида, медленно входила в воду, сначала по живот, потом по грудь, он выпрямился, привстал на мысках, на какое-то время застыл в воздухе, а потом метнулся вперед и вниз, легко разрезав воду, точно дельфин. Она поплыла к бурлящему кругу, но Дэвид уже вынырнул рядом, подхватил ее, обнял и прижался солеными губами к ее губам.
— Elle est bonne, la mer, — сказал он. — Toi aussi. 49
Они поплыли за пределы бухты в открытое море, туда, где подножие горы скрывалось под водой, и там, лежа на спине, раскачивались на волнах. Вода остыла, но верхний слой немного прогрелся, и Марита лежала, выгнув спину, так что вся голова, кроме носа, была под водой, а поднятые ветерком еле заметные волны нежно омывали ее загорелую грудь. Из-за яркого солнца глаза ее были закрыты. Дэвид плыл рядом и, поддержав ее голову рукой, поцеловал сначала левую, а потом правую грудь.
— У них вкус моря, — сказал он.
— Ты мог бы заснуть прямо здесь?
— А ты?
— Я не смогу лежать только на спине.
— Поплывем подальше и назад.
— Давай.
Они заплыли далеко, так далеко, что показался берег за соседним мысом, а потом и багряные вершины поднимавшихся над лесом гор. Они полежали на спине, глядя на берег, и не спеша поплыли назад, останавливаясь перевести дух, сначала, когда скрылись из виду вершины гор, потом, когда спрятался соседний мыс, а затем уверенно, в один прием миновали вход в бухту и выбрались на берег.
— Устала? — спросил Дэвид.
— Очень, — сказала Марита. Она никогда не заплывала так далеко.
— Сердце выскакивает?
— О нет, все хорошо.
Дэвид подошел к большому камню и взял одну из бутылок тавельского и два полотенца.
— Ты похожа на котика, — сказал он, опускаясь на песок рядом с Маритой.
Он протянул ей вино, она отпила из бутылки и вернула ее Дэвиду. Он тоже сделал большой глоток, а потом Марита, растянувшись на солнышке, на бархатистом сухом песке возле корзины с закуской, сказала:
— Кэтрин, наверное, не устала бы.
— Как бы не так. Просто она не плавала так далеко.
— Правда?
— Мы очень много проплыли, малышка. Я ни разу не видел с моря гор.
— Ну хорошо, — сказала она. — Сегодня мы ей все равно ничем не поможем, так что не будем думать об этом, Дэвид?
— Да.
— Ты еще любишь меня?
— Да. Очень.
— Может быть, я совершила большую ошибку, и ты стараешься меня не обидеть?