Разбег
Шрифт:
— Мне все теперь понятно, — сразу успокоившись, сказала Вера Сергеевна. — Ты поссорилась со своим Иргизовым. Сейчас я тебе посоветую…
Лилия Аркадьевна подняла голову с подушки, обвела мать презрительным взглядом:
— Оставь меня. Я не нуждаюсь в твоих «умных» советах.
— Хорошо, хорошо, ради бога. — Мать удалилась в свою комнату.
Лилия Аркадьевна встала с кровати, поправила разлохматившиеся кудри, открыла комод, достала связку писем и села у горящей печки. Вынув из пачки несколько писем, она бросила их в огонь и опять закусила губу; слезы покатились
— Дура, сама виновата! — выговорила она жестко и бросила несколько писем в огонь.
Думая об Иргизове, Лилия Аркадьевна не сомневалась, что она влюблена. Шесть лет эта любовь разгоралась, посыпая черным пеплом прошлое увлечение белым юнкером, и лишь теперь вспыхнула ярким пламенем.
— Ну, вот и все, — сказала она себе, бросив последние письма в печь, и снова всхлипнула, почувствовав себя вдруг совершенно одинокой и никому не нужной. Чувство это настолько обескуражило ее, что она заметалась по комнате, словно ища что-то дорогое, утерянное ею. Она искала это «утерянное» и нашла вдруг, как только пришла к ней спасительная мысль: «Иргизов — мой. Он меня любит. Он сам этого не знает. Я буду жить только для него, и он поймет».
От этих мыслей ей стало легче. Лилия Аркадьевна сняла с полки «Анну Каренину». Читая когда-то этот роман, она сравнивала себя с Анной, а своего юнкера с Вронским. Но потом это сравнение стало казаться ей пошлостью, и она положила в «Анну Каренину» записки Иргизова. Одну он написал на вечере в ДКА еще в двадцать втором году. Лилия Шнайдер танцевала с кем-то из своих, и вдруг ей подали записку. «Я влюблен в Вас, Лилия Аркадьевна! Как жаль, что не могу танцевать. Иргизов». Тогда она лишь усмехнулась, но потом стала приглядываться к нему, находя его высоким, красивым, но страшно неотесанным. Вторую записку он передал позже, на политзанятиях. «Лилия Аркадьевна, я жду вас сегодня в восемь вечера у велосипедного клуба». Она улыбнулась ему, но на свидание не пришла.
Лилия Аркадьевна вынула из книги записки, перечитала их и прижала к губам.
Вечером она надела самое любимое, коричневое платье, меховую шубку — на дворе уже стояла глубокая осень и с копетдагских гор веяло холодом, — и отправилась к Иргизовым.
Не один раз она бывала у них. Приходила запросто: оглядывала комнаты, вещи, садилась за стол, навязывала свои вкусы, журила Иргизова за невзыскательность к себе, за неприхотливость. Но это было так давно…
Войдя в неосвещенный коридор, Лилия Аркадьевна услышала звуки музыки. Вместе с музыкой из-за двери доносились выкрики Зинки: «С такой высоты?! Обалдеть можно! Нет, ты все-таки молодчина, Сердар!» Лилия Аркадьевна постучала, открыла дверь и столкнулась у порога с Зиной.
— Ой, Лилия Аркадьевна! А я думала…
— Ты думала, что пришла Ручьева? — непринужденно спросила Шнайдер.
— Я думала, они вместе. Понимаете, они пошли в магазин. Простите, я чуть не сбила вас с ног. Проходите, пожалуйста.
Зина стала высокая, стройная. Ростом —
— Познакомьтесь, это — Сердар.
Юноша учтиво подал руку. Он чуть выше Зинки. Широкоплечий, в сером коверкотовом костюме, волосы черные, как смоль. Лилия Аркадьевна с интересом оглядывала его, но беспокойство не покидало ее. Вот сейчас войдет с ней Иргизов, и надо постараться быть совершенно хладнокровной.
— Сколько тебе лет, Сердар?
— Восемнадцать, — отозвался он.
— Он всего на месяц старше меня, — тотчас вмешалась Зинка, — но преуспел, как никто другой. Он уже в авиамодельной мастерской учился, и на планере летал, и с парашютом прыгал! Вообще, человек без страха. Я тоже сначала хотела стать летчицей, но передумала. Все-таки, медицина мне ближе.
— Ты уже на втором курсе, кажется?
— Ну, да. На акушерском. Тамара Яновна наш факультет ведет… Ну, вот и явились! — тут же воскликнула она, услышав в коридоре возбужденные голоса.
Лилия Аркадьевна почувствовала, как замерло у нее сердце. Чтобы скрыть прихлынувшее волнение, она взяла из рук Сердара пластинку.
Ручьева вошла первой со свертками в руках. Иргизов придерживал дверь.
— О, у нас гостья! — воскликнула Нина. — Добрый вечер. Наверное, вы и есть преподаватель… Ваня, прости, забыла фамилию.
— Знакомься, это Лилия Аркадьевна, — мой давний товарищ.
— Здравствуйте, — Лилия Аркадьевна подала руку. Актриса показалась ей роскошной женщиной. Красота царственная, хотя и в строгом шерстяном платье, поверх которого обыкновенный вязаный жакет.
Лилия Аркадьевна почувствовала некоторую робость. Ей вдруг стало больно за свой вид и за то, что так интимно близок Иргизов с этой, знающей себе цену, женщиной. Нина назвала его запросто, Ваней, а он, Чтобы не огорчить ее, назвал Лилию Шнайдер «давним товарищем». Уже не друг, а давний товарищ.
Лилия Аркадьевна еще не успела справиться с «первым ударом», а вот уже и второй, более ощутимый, Ручьева смяла жакет, вошла в комнату Иргизова, повесила его и, выйдя, принялась хозяйничать.
— Сердарчик, будь добр, сними со стола граммофон. Вот умница! А вы, Лилия Аркадьевна, снимите скатерть — застелим свежую. Ты, Зинуля, неси тарелки.
В считанные минуты стол был накрыт, и Нина же пригласила всех за стол. И прежде чем сесть, подошла к Иргизову, влюблено заглянула ему в глаза и прикоснулась к галстуку.
— Может быть, снимешь?
Он позволив ей снять с себя галстук и расстегнуть верхние пуговицы на рубашке. Лилия Аркадьевна почувствовала спазм в горле и пожалела: «Зачем, зачем я пришла?»
— Ваня, бери бразды в свои руки, — сказала Нина и разлила в бокалы вино. Затем в рюмки налила коньяк.
Иргизов встал из-за стола, посмотрел на Сердара:
— Ну, что, джигит, помнишь еще, как меня из колодца вытаскивал?
— Помню, дядя Ваня, — смутился Сердар.