Разбитые часы Гипербореи
Шрифт:
Анфиса хотела сказать что-то еще, но осеклась.
– Я понимаю, – Валентин подкинул в воздух яблоко, но не поймал его, и оно с глухим стуком упало на землю.
– Растяпа! – беззлобно сказала Анфиса.
– Что делать! Придется потренироваться, чтобы в следующий раз поразить тебя цирковым трюком.
Когда Лавочкин ушел, Анфиса выпила крепкий чай и легла на узкую кушетку. После поездки в Питер в голове была легкая беззаботность, правда, она знала, что это ненадолго. И вообще современный человек не может позволить себе расслабиться в течение длительного времени. Это раньше жизнь была спокойной и размеренной и время текло по-другому. Анфиса представила,
Глава вторая. Запах тубероз и звуки танго
Если можешь, иди впереди века,
если не можешь, – иди с веком,
но никогда не будь позади века.
Павел Рудягин, следователь, сидел у себя дома, размышляя, чем бы ему заняться вечером. Телевизор он смотрел редко, фильмы и сериалы по интернету – тоже нечасто, гостей не принимал, так что оставалось только читать.
Он подошел к книжному шкафу и задержал дыхание. Он так делал почти каждый раз, когда близко видел полки, за стеклами которых поблескивали корешки книг.
Он до сих пор считал, что ему незаслуженно повезло получить квартиру в центре Москвы от родственницы, которую он даже не знал. Эта квартира когда-то принадлежала Нине Семеновне, Пашина мать была ее двоюродной племянницей. Так получилось, что завещание пожилой женщины стало неожиданностью для всех. Родственнички Нину Семеновну забыли, а вот мать Павла регулярно слала старушке открытки, несколько раз навещала ее, в чем потом призналась своим домашним, но не сразу, а спустя некоторое время. Дело в том, что мать в юности, как многие девчонки, хотела стать актрисой, приехала из Ярославля в Москву, чтобы подготовиться к экзаменам. Поселилась у Нины Семеновны, та готовила ее к выступлению перед экзаменационной комиссией. Мать до сих пор помнила, что учила басню Крылова «Стрекоза и муравей» и монолог Софьи из «Горя от ума» Грибоедова. Воспоминания юности не блекли. Матери казалось, что она и сейчас помнит свое волнение, отчаяние, надежду. Последняя и питала ее больше всего в этом полубезумном мероприятии. Нина Семеновна была доброжелательной, племянницу не отговаривала, хотя могла бы – с высоты лет, напротив – поддерживала, за что девушка была ей безмерно благодарна. Экзамены она благополучно провалила, вернулась к себе в Ярославль, поступила в вуз… Вышла замуж… Пошли дети. Сын Павел… после значительного перерыва – дочь Татьяна…
Нина Семеновна оставила эту квартиру Пашиной маме, а та отдала ее сыну, чтобы он переехал в Москву и там устроился на работу и вообще – начал новую жизнь. Вопрос с Пашиным трудоустройством решился довольно быстро. Однонокашник отца работал в МВД, обещал Паше содействие и свое слово сдержал. Паша стал работать следователем, первое время страшно боялся, что не справится и подведет коллег. Свое первое дело, связанное, как ни странно, с Пушкиным и его стихами, он никогда не забудет. Его коллега Светлана Демченко сказала, что действительно первое дело остается в памяти как первая любовь…
К Москве Паша привыкал постепенно. Не сразу вжился он в пространство города, которое поначалу казалось ему слишком шумным, чужим, порой – враждебным. Никому ни до
Коллеги по работе пробовали его знакомить с подходящими, на их взгляд, девушками. Но быстро поняли, что Паша не собирается строить серьезные отношения, поэтому отстали от него.
Вот сейчас Паша подошел к книжному шкафу, тут его взгляд скользнул на книгу, которую он купил в киоске у метро. Современный автор, броская обложка. Паше понравилась аннотация: «Книга рассказывает об одном из самых бурных и судьбоносных периодов в истории России – с начала Первой мировой войны и до середины двадцатых годов. Она основана на исторических фактах и документах…»
Паша уже начал читать эту книгу. Он взял ее с полки и раскрыл там, где оставил закладку: «В зале все сидели и смотрели на сцену. Оркестр играл популярное в тот сезон танго. Звуки пьянили, будоражили, уносили куда-то далеко-далеко… Наконец на сцену вышла она, певица, которую ждали. Яркая брюнетка невысокого роста в длинном черном платье с брошкой на груди. Матильда Французская…»
Паша оторвался от книги. Интересно: эта Матильда Французская – реальное лицо или вымышленное?
– Послушайте, – Алексей Васильевич Кумарин смотрел на своего визави, не скрывая презрения. – Но вы же офицер, присягали царю и отечеству, как вы можете служить этим… – он кивнул на окно, за которым слышался неясный, но вместе с тем четкий гул…
– Попрошу! Не выражаться! – с холодным бешенством ответил Скандаровский. – Да, я с этими…
– Позвольте спросить – почему? – Кумарин уже пришел в себя и смотрел на Скандаровского с нескрываемым любопытством. – Ведь казалось, что ничего не предвещало…
– Здесь вы не правы… – теперь Скандаровский смотрел на Кумарина с плохо скрываемым чувством превосходства. – Вы думаете, это грязные лапотники, которые ворвались во дворцы и будут крушить все подряд? Нет, вы ошибаетесь. Да, на первый план вылезли эти самые… как вы их называете, лапотники, но на самом деле за ними стоит огромная витальная энергия. Вы же знаете, что такое слово «вита» – жизнь, – он прикрыл глаза. – И эти люди, точнее, те, кто стоит за ними, знают, чего они хотят. А вы знаете – чего?
Кумарин посмотрел на своего собеседника с некоторым страхом.
– Помилуйте, Лев Степанович, вы, кажется, уже оправдываете их.
– Я? Ни в коем случае. Я просто вижу то, что, может быть, упускают другие… Я, с вашего позволения… продолжу мою мысль… – Скандаровский вальяжно раскинулся в кресле, в нем было что-то от сытого льва – добродушного и настроенного миролюбиво.
– Да-да, конечно, – Кумарин встал и подбросил полено в камин. – Холодно, – произнес он с расстановкой. Его собеседник сверкнул глазами, но ничего не ответил.
– И эти лапотники думают овладеть миром. Не с помощью завоевательных походов. Хотя возможно все. Но прежде всего они намерены завоевать мир с помощью нового невиданного взрыва энергии. Они придумают новые формы в искусстве – в живописи, в литературе. Они собираются потрясти этот наш старый изнеженный мир… Разве вы не находите? Этот, как его, в желтой блузе – громогласный великан Маяковский, разве он по-своему не прекрасен?
– Помилуйте, Лев Степанович! Этот негодяй Маяковский…
– Почему же сразу негодяй!