Разбойник
Шрифт:
Фаре доводилось оказываться в подобных ситуациях и раньше. Был ирландский бунт 68-го года, когда взрывчатка рванула рядом с парламентом, в двух шагах от Скотленд-Ярда, не говоря уже о постоянно перегораживающих дорогу преступниках, ворах и шлюхах, ежедневно разгуливающих по дому четыре на площади Уайтхолл. И все же, прокладывая себе путь локтями через приемную Скотленд-Ярда, Фара подумала, что не может припомнить, чтобы у нее на душе прежде бывало такое же ощущение неминуемой катастрофы. Тревожная дрожь пронзила ее, нарушая неизменное безупречное самообладание.
– Миссис Маккензи! – Фара услышала, как ее имя поднимается над гулом голосов констеблей, журналистов,
Фара бросилась ему навстречу, то и дело извиняясь перед кем-то по пути.
– Мистер Бошан! – Она взялась за предложенный им локоть, и они вместе стали пробираться в относительную безопасность холла. – Вы не окажете мне любезность, сообщив, что тут происходит?
– Он попросил вас позвать, – сообщил Фаре Бошан с властным хмурым взглядом.
Фара сразу же поняла, кого он имеет в виду. Ее нанимателя, старшего инспектора сэра Карлтона Морли.
– Одну минуту, – отозвалась она, сняв шляпку и бросив ее на свой письменный стол. Фара поморщилась, увидев осколки оконного стекла на полу кабинета, но тут же почувствовала себя виноватой из-за чувства облегчения, охватившего ее, когда она поняла, что наибольший вред был причинен столу мистера Бошана, потому что ее стол стоял ближе к двери. Эррол Картрайт, третий клерк, еще не пришел.
– Вам понадобятся ваши инструменты, – без всякой нужды напомнил ей Бошан. – Будет допрос. Я должен остаться здесь, общаться с прессой и координировать дополнительных бобби. – Таким прозвищем лондонцы окрестили местных полисменов, но Фаре показалось смешным услышать его от Бошана.
– Разумеется, – с кривой усмешкой произнесла она, собирая с собой ручку, чернильницу и блокнот из толстого пергамента, в котором она обычно делала заметки, записывала признания и показания преступников или полисменов под присягой. Игнорирование криков толпы под разбитым окном требовало стойкости, но она справилась. Ее кабинет был расположен достаточно высоко, так что они не смогли бы использовать ее голову в качестве мишени, а вот их головы находились в поле ее зрения. – Будьте добры рассказать мне, что за неразбериха тут происходит, – попросила она, казалось ей, уже в сотый раз.
Мистер Бошан самодовольно усмехнулся, наслаждаясь тем, что именно он первым сообщит Фаре новость.
– Это единственный человек, задержание которого может составить сэру Морли целую карьеру. Самый печально известный криминальный гений новейшей истории.
– Но вы же не хотите сказать, что это…
– Именно он, миссис Маккензи, – подтвердил ее невысказанное предположение Бошан. – Я могу иметь в виду только Дориана Блэквелла, Черное Сердце из Бен-Мора.
– Ничего себе! – выдохнула Фара, которой внезапно стало не по себе от того, что она будет находиться с этим человеком не только в одном здании, но и в одной комнате.
– Только, пожалуйста, не говорите мне, что вам грозит бухнуться в обморок или устроить еще какую-нибудь женскую истерику. Не знаю, заметили ли вы, но у нас тут разгар кризиса, и я не смогу прикрывать подобные женские штучки. – Бошан посмотрел на Фару с отвращением.
– Когда это вы видели, чтобы я падала в обморок? – нетерпеливо спросила она, засовывая блокнот под руку, в которой уже держала ручку и чернильницу. –
«Но сначала о главном». Расправив плечи, Фара подобрала юбки, чтобы спуститься по лестнице в подвал. Хоть падать в обмороки ей и не было свойственно, она почувствовала, что легкие сжались под корсетом сильнее обычного, а сердце затрепетало, как воробей, бьющийся о стенки грудной клетки в поисках выхода.
Дориан Блэквелл, Черное Сердце из Бен-Мора.
Несмотря на предчувствия, Фара осознавала, что принимает участие в чем-то беспрецедентном. Само собой, Блэквелла не раз арестовывали за годы его жизни, но каким-то образом ему всегда удавалось избежать тюрьмы и виселицы. Фара стала про себя повторять информацию, известную ей о Дориане Блэквелле.
Его повсеместная скандальная слава началась чуть больше десяти лет назад вместе с тревожащими и таинственными исчезновениями половины преступников, дела которых расследовал Скотленд-Ярд. Это имя всегда всплывало во время первоначального расследования и упоминалось в слухах, исходивших из наиболее опасных и коварных недр города – таких, как Флит-Дич, Уайтчепел и Ист-Энд.
«Черное Сердце». Злоумышленник нового, почти континентального вида, который безжалостно подчинил себе преступный мир Лондона, прежде чем кто-либо это осознал. И все с помощью несанкционированного проникновения и любопытной организации – составных частей хорошо обученной полиции.
Невероятное количество разыскиваемых воров, сутенеров, букмекеров, торговцев людьми, владельцев трущоб и правящих глав существующих криминальных предприятий также исчезали, но нередко вновь появлялись в Темзе в виде разбухших трупов.
Безмолвная, скрытая война бушевала в Восточном Лондоне, и только когда кровь переставала литься рекой, полиция что-то прознавала об этой войне. По мнению все более недостоверных источников, Черное Сердце заменял этих пропавших преступников на подлых агентов, преданных ему самому. Таких, которые сохраняли свои прежние должности, но внезапно становились богаче и более неуловимы для правосудия.
Если бы таинственный неизвестный по прозвищу Черное Сердце оставался в своей части Лондона, то, вероятно, его так и не стали бы преследовать чудовищно недофинансированные и перерабатывавшие полицейские силы. Но как только этот человек обеспечил себе полный контроль над грязными воровскими логовищами и игорными притонами, его фигура показалась из тени, грязи и крови того, что называли войной преступного мира.
И внезапно Черное Сердце обрел имя. Дориан Блэквелл. Это имя стало синонимом кровавой бойни совсем другого года. Денежной бойни. Полиция все еще пыталась связать случайных, казалось, людей, которых Блэквелл поднял или (и?) уничтожил с бездушной и продуманной оперативностью. Полями его сражений стали банки и залы заседаний, где росчерк пера или тихий скандал привели к гибели нескольких представителей лондонской элиты. Чтобы как-то обуздать растущий ужас, охвативший город от всех этих потрясений, он немного унял мрачные опасения, щедро жертвуя на благотворительность, особенно направленную на детей, спонсировал художников и исполнителей и стимулировал зарождающуюся экономику среднего класса несколькими весьма внушительными инвестициями. Чем и заработал себе у низшего и среднего сословий репутацию Робин Гуда.