Раздолбай
Шрифт:
– Доброе утро, дорогой. – Мама хозяйничает у плиты, переворачивая гренки с яйцом. Рома порывается ее обнять, но, сдержав радость, усаживается за стол. – Как спалось?
– Не очень. Когда ты приехала?
– Поздно ночью. Не стала тебя будить. К тому же Федор сказал, что ты работаешь. – Мама смотрит на него с прищуром. – Ты собирался мне об этом рассказать?
Рома пожимает плечами, раскинув руки:
– Виноват.
– Карманных денег уже не хватает на расходы?
– Да просто как-то решил, что пора. Ты все время пашешь, а я тебе только проблемы создаю.
– Не знала, что ты о таком задумываешься. – Мама берет ручку сковороды прихваткой и перекладывает гренки на тарелку. – Не ты ли мне рассказывал, что девять лет раздолбайничал?
– Ма-ам, – с улыбкой тянет Рома. – Можно я просто поем?
– Конечно, лисенок. – Растрепав светло-каштановые волосы, мама целует его в макушку и садится напротив. Она подпирает кулаком подбородок. – Как приятно смотреть, когда ребенок кушает.
– Можно подумать, я раньше от чего-то отказывался.
– Я слишком редко тебя вижу, чтобы не насладиться моментом.
Привыкший перебиваться слабосоленой или пересоленной яичницей на скорую руку, Лисов едва не сияет от счастья. Забота матери и ее присутствие помогают ему воспрянуть духом.
– Я таких вкусных гренок тыщу лет не ел, – промокнув губы салфеткой, Рома подходит к маме и, сгорбившись, обнимает ее. – С возвращением, мам.
– Подожди. – Мать обходит сына. – Правильно надел футболку с первого раза. Надо же!
– Ой, да ладно, – смеется он.
– Теперь покажи руки.
Рома вытягивает их и вертит ладонями. На запястьях темные напульсники с оранжевой цифрой «13». Мама подарила ему их на тринадцатый день рождения тринадцатого августа. Он был в восторге от подарка, а еще больше полюбил его, когда узнал, что напульсники защищают запястья от повреждений. С тех пор он носит их каждый будний день, бережно стирая по выходным.
– Будь осторожен. Спину не надорви.
Лисов целует маму в щеку, машет на прощание. За распахнутой подъездной дверью августовское утро, встречающее бодрящей прохладой. Поеживаясь, Рома застегивает спортивную куртку до горла и бредет к магазину. Ходьбы до него минут пятнадцать, поэтому он не торопится, вслушиваясь в щебетание ранних пташек.
Сквозь растопыренную листву деревьев солнечные лучи поглаживают теплом щеки, нос и глаза. Воздух еще чист от выхлопов машин, дорога свободна и просматривается до обоих концов улицы. Свернув к перекрестку, Лисов дожидается зеленого сигнала светофора.
На лбу пролегает морщинка. Наслаждение утром кажется неправильным. То, что произошло с Полосковым, тоже неправильно. Еще и их разговор накануне рокового прыжка никак не идет из головы.
Пищит светофор. Рома переходит дорогу и натыкается на чье-то тело. Сердце замирает. Приглядевшись, он узнаёт:
– Храмов?.. – Одноклассник не шевелится, лежит с закрытыми глазами. Грудь поднимается-опускается. – Эй, ты не сдох там? – Подойдя ближе, Лисов легонько
Прикинув, что на работу он не опоздает, если поможет Храмову, Рома поднимает его. Перекинув его руку себе через плечи, тащит к дому, приговаривая:
– Повезло тебе, идиотина.
В четвертом классе им задали парный проект, который можно было доделать дома. Ребята рассудили, что Демьян живет ближе, и пришли туда. Рому удивило, что посреди города еще остались деревянные одноэтажные дома, но больше всего поразил общий туалет на улице.
– А как вы, ну, по-большому ходите? – спросил он. Храмов посмотрел на него как на дурака и ничего не ответил. – А если прям припрет?
– На корточках посидишь, – бросил тот.
Они рисовали с перерывами на перекусить и пострадать ерундой.
– Смотри, – важно нахохлившись, Демьян распахнул окно в своей комнате и выбрался на улицу. – В многоэтажках так нельзя. – Он довольно ухмыльнулся.
Впечатленный Рома проделал то же самое. Потом они, позабыв о домашнем задании, засекали время и выбирались из дома на улицу и забирались внутрь. К делу присоединились водяные пистолеты. Волосы слиплись, улыбки сияли, а подоконник и ковер перепачканы влажной землей.
– Вы че тут устроили?! – завопил старший брат Демьяна, Даниил, и залепил им по звонкому подзатыльнику. – Ну-ка все убрали, пока предки не вернулись!
Приунывший Демьян что-то буркнул и поплелся за тазиком с тряпкой. Рома остался, и они благополучно отмыли подоконник, но лишь растерли грязь по ковру. Уходя, Лисов слышал громкий голос матери Храмова: «Больше никогда не приводи этого мальчика к нам домой!»
Опасливо оглядевшись, Лисов сначала дергает ручку двери (заперто), потом толкает окно. Оно отворяется. Рома затаскивает Храмова внутрь и кладет на кровать. Комната Демьяна теперь кажется маленькой, а он сам едва не задевает макушкой потолок. Скопившаяся за день летняя духота облепляет щеки.
– Надеюсь, ты тут не помрешь, – бормочет Лисов, выбирается через окно и спешно уходит со двора.
Стоит только какой-нибудь бдительной соседке заложить его, как ему предъявят еще и проникновение со взломом. И хоть окно открылось само, в этом никто не будет разбираться.
Впервые его поймали на воровстве, когда на выходе из продуктового запищал детектор. В кармане Ромы нашли пачку жвачки. Владислав, тогда еще худой, раз за разом спрашивал:
– Зачем ты украл жвачку? Почему ты ее украл?
Он менял интонацию, и, когда, сурово насупившись, гаркнул: «Какого черта ты воруешь у честный людей?!», Рома заплакал, поджав губы.
Он сидел на шатающемся стуле и ревел, всхлипывая, но упорно молчал.
– Хочешь, чтобы мы тебя на учет поставили, а потом в тюрьму посадили?
Владислав, выждав какое-то время, хотел продолжить расспрос, но тут в кабинет ворвалась мама. Такой Рома ее ни разу не видел: глаза сверкали, губы дрожали, волосы растрепались.
– Что вы себе позволяете?! – воскликнула она, загородив сына от полицейского. – Мой сын ни в чем не виноват!