Разлад
Шрифт:
– Там указан адрес. Прошу в гости, – выдержал маленькую паузу, добавил с ехидцей, – для проверки и уточнения.
Но тут же сразу посерьезнел. Перестал улыбаться. И тотчас стало видно, что не так уж и молод. За пятьдесят перевалило. Он подошел чуть ли не вплотную к первому ряду. Сказал устало:
– Товарищи! Знаете ли вы, что в городе в среднем на человека приходится тринадцать квадратных метров жилой площади? Но ведь есть районы, где и пяти не можем наскрести. Люди десятками лет ждут квартиры. Есть такие, которые так и не могут дождаться. И это не лодыри, не выпивохи, а рабочие, которые честно трудятся. Я никого не хочу обидеть. Я понимаю, что здесь, передо мной, сидят люди, достойные уважения, внесшие громадный вклад в жизнь нашей страны.
–
– Я повторяю, внесшие неоценимый вклад в жизнь и историю нашей страны. Но, дорогие товарищи, знаете ли вы, что в первом и втором Обыденских переулках в среднем приходится тридцать метров на человека.
Зал настороженно притих. Он вынул еще одну бумажку. Помахал ею в воздухе и сказал:
– И это не голословное утверждение. Вот справка. Ее подготовили по моей просьбе.
На сей раз появление справки было встречено глухой враждебностью. Зал словно приготовился к отпору. И докладчик уже не улыбался. Понимал, не до улыбок. Он прошелся вдоль первого ряда. Остановился, сочувственно посмотрел на зал:
– Я понимаю, семьи уменьшились. Дети разъехались. Вы привыкли к этому парку, к этому району. Поэтому мы и решили предложить вам посмотреть новый дом. Построен по другую сторону парка. Квартиры комфортабельные. Улучшенной планировки. «Верно, товарищ Чернов?» – внезапно спросил он, разыскивая кого-то взглядом в рядах. Зал обескураженно замер. «Верно», – знакомый хрипловатый мужской бас прозвучал совсем рядом. Можейко обернулся и оторопел. Это был его сосед по подъезду.
Маленький, коренастый, с крепко посаженной, точно пришитой к плечам головой, он всегда умудрялся при встрече с Можейко юркнуть вперед и распахнуть перед ним двери. И жену свою настропалил. Та торила дорожку через Олимпиаду Матвеевну. Чаепития, разговоры, хождение в гости. По всему чувствовалось – набивается в друзья. Антона Петровича это коробило, раздражало. Знакомство сознательно ограничил холодными кивками и чопорными разговорами о погоде. Истинную цену номенклатурной дружбе знал не понаслышке. Чернов стоял несколькими ступенями ниже на служебной лестнице, и потому Можейко иной раз давал волю своим чувствам. Холодно улыбаясь, зло подшучивал: «Что-то Вы Трофим Фомич, не здороваетесь последнее время. Загордились совсем». Чернов тотчас менялся в лице. Начинал жалко оправдываться. Антон Петрович с безотчетной брезгливостью глядел на его красные, хрящеватые уши: «Чего егозишь? – думал он с глухой неприязнью, – все равно видно, какого поля ягода – из тех, кто и купит, и продаст, не глядя».
И сейчас, услышав голос Чернова, тотчас с злобным ожесточением подумал: «Иуда! Новые времена – новые хозяева».
Чернов стоял на трибуне. Затравленно оглядываясь на председателя, отвечал на колкие вопросы зала.
– Что же сами не переезжаете, – съязвил, не выдержав, Можейко, но тут же втянул голову в плечи: «Какого черта высунулся? Нашел время счеты сводить».
– Уже дал официальное согласие, – занозисто отрезал Чернов, окинув зал победным взглядом.
Расходились по-разному. Одни тихо переговариваясь между собой. Другие угрюмо, молча норовили поскорей выскользнуть из зала. Но были и такие, что сбивались в группы и, перебивая друг друга, возбужденно гомонили: «На что замахнулись!» Кто-то схватил Можейко за рукав.
– Погодите. Мы тут петицию вчера подготовили. Прочитайте. Уже двадцать человек подписали. Вы будете двадцать первый.
Можейко скользнул взглядом по бумаге: «Мы, нижеподписавшиеся, решительно протестуем».
«Провокация», мелькнула тревожная мысль.
Твёрдо отодвинул от себя бумагу:
– Ни в каких фракциях и группировках никогда не участвовал и участвовать не буду.
Вышел из зала, не оглядываясь. «Если на кого-то и можно надеяться в этой жизни,
Давно уже сжился со своим одиночеством. Даже частенько мрачно подсмеивался над собой: «Я сам себе и тюремщик, и узник».
Он вышагивал по квартире. Все еще статный, подтянутый, полный сил и энергии. Чувствовал себя, как туго натянутый лук. Только отпусти тетиву – и полетит стрелой прямо к цели. Твердо решил бороться до конца. «Любой ценой, любыми усилиями, но отстою своё, кровное. Не для того всю жизнь трудился, чтобы пустить все в распыл. И главное, кому достанется? Толпе, быдлу! Конечно, это у нас не в новинку. Прием отработанный. Но дальше-то что? Ну перепадет им крошка-другая из нашего добра. Остальное растопчут, поломают, загадят – это уж как водится. Но как ни крути – а одной краюхой всем рот не заткнешь. Тем более когда болтовней так аппетит разожгли. Тут нужно иное – заставить вкалывать всех. Да не валиком, лишь бы день до вечера, а по двенадцать часов. Вот тогда будет и изобилие, и достаток. Я всю жизнь так ломил и ничего – жив остался. Но кто из нынешних добровольно на такое согласится?
Уж на что к нам отбирают поштучно, и то, считай, одни лизоблюды. Только кланяться и шаркать горазды. А как работать – их нет. В шесть часов пройдешь по коридору – все вымерло. А тем более там, в низах. Здесь только силой нужно действовать. Но у нынешнего начальства руки коротки. Оно вроде старой девки, что без женихов засиделась. То задом повернется, то передом. Никак на себя не налюбуется. И все нервничает, суетится: «А что обо мне в народе говорят?» Дело дошло до того – руль добровольно из рук выпустили. А то, что ко дну все ахнем, об этом и думать не моги. Но и этого им мало показалось. Дальше пошли, еще дальше. В своем гнезде пачкают. Да еще двери, окна раскрыли настежь: «Глядите все! У нас без утайки!» Ничего, долго это не протянется. Отольются еще наши беды: и Обыденский, и роддом на Рогожной. Отольются. Может, меня к тому времени уже и не будет. А жаль. Хотелось бы хоть одним глазком поглядеть».
5
Семейный обед проходил в молчании. Тягостном. Гнетущем. Изредка звякала столовая посуда. Тихо, монотонно бормотал телевизор.
Илья Ильич с раздражением поглядывал на тестя. Догадывался, откуда ветер подует. Почти четверть века прожил в этой семье. Давно уразумел, кто здесь организатор и руководитель всех побед. Уже с неделю чувствовал, что-то затевается – по намекам, по телефонным недомолвкам. Напрямик ничего не говорилось. Не принято было. Потому сразу и насторожился, когда Ирина предупредила: «Отец с матерью на обед придут». Тотчас вскинулся: «С какой это радости?» Не было у них в заводе такого, без повода друг к другу в гости ходить. Хоть и жили рядом, рукой подать. Но все больше перезванивались. Потому и начал допытываться: «Что стряслось?» Ирина вздёрнула плечами. Посмотрела ясно. Открыто. Улыбнулась: «Пустяки. Не стоит выеденного яйца». Илья Ильич понял – до правды не докопаешься. С раздражением подумал: «Опять кукиш за пазухой греют». Решил набраться терпения. Ждать. «Рано или поздно наружу выплывет».
Во время обеда был настороже. Знал – тесть себя по пустякам не растрачивает.
Ел, как всегда, торопливо. Жадно. Все эти застолья, трапезы терпеть не мог. Вечно торопился. Времени всегда – в обрез. Бросал косые взгляды на часы: «Долго будем в молчанку играть?» Наконец решительно отодвинул тарелку. Встал из-за стола.
– Куда же ты, Ильюшечка? Отец с тобой поговорить хочет, – заторопилась Олимпиада Матвеевна. Уже давно суетилась, беспокоилась, томилась. А Можейко в сторону Ильи Ильича даже и не посмотрел. Неинтересно, мол. Я пришел обедать и обедаю.