Разношерстная... моя

Сергеева Александра

– Где она?

– И в другой раз не поверишь, – чуток расслабился насупившийся вожак. – У бабки Отрыжки.

– А эту перхоть плесневелую чего туда-то занесло? – впервые удивился старый разбойник. – Она ж в деревню подалась травками запастись. Кажись, в Столбовку.

– Твоя задушевная подружка – Благойла свет Вуколова дочь – из той Столбовки пешочком до дому телепалась. Как раз по той нашей тропе. Видать, двужильная, коли решилась при немочи своей… хм, старушечьей, такой путь одолеть. Уж ты прости, отец, за слово грубое. Мы тока-тока морды в тот воз сунули, а она уж тут, как тут. Дескать, мужики все твари, дите насквозь бедненькое, никому не отдам и баста.

А малая, едва мы кандалы отомкнули, вцепилась в Отрыжку – не отодрать. Не орет, слез не льет, а зыркает так, что оторопь берет. Ну, и чего, драться? Оставили ей девку – пусть тетешкается. Все одно, тебя не минует. Вот вы там с ней и разберетесь, за каким чертом купчик мутный детишек таскает в этаких цацках? И куда?

– Неспроста, – согласился озадаченный Батя, поднял чарку и замахнул, не чокаясь.

Похрустел капусткой, подумал и предостерег:

– О девке той ни слова. Тут дело такое, что тайной попахивает. Да не нашего полета. А короедов твоих не урезонить. Уже вон облизываются на выкупы. Они нынче итак хапнули изрядно – не всякому о таком и мечтать-то под силу. А жадность неутолимая в них все не угомонится. Коли уж на чистоту, так я жуков твоих трескучих передавил бы. Мужичков жаль, но свою башку жальчее.

– Не смогу, – признал за собой такую слабину Юган.

– Забудь, – согласился и тут старик. – Сам позабочусь. Чую, девку эту станут искать нешуточно. Можно, конечно, и ее по-тихому упокоить. Да тока ее смерть нашу с тобой не обманет, не отведет. Тока молчанием и спасемся. А в том мы с тобой рассчитывать можем лишь на себя. Девкой же, коли нас за ребро пощупать вздумают, откупимся. А то и приманим на нее пленителей, что на золотые цепи такие щедрые. Так и словим. И прихлопнем, чтоб докукой смертной над башкой не висели.

Он огладил широкую короткую бороду, помолчал, бросив взгляд в окошко напротив, и продолжил:

– Золотишко себе не бери. Все раздай по семьям кормильцев, что я упокою. И раздавай не вдруг, дабы любопытных не будоражить. Потихоньку сплавишь им все со временем. Тем перед совестью и очистишься. С такой-то долей можно жизнь прожить безбедно. Да детишек поднять ненапряжно. Коли то золото не уплывет милостью языков болтливых.

Дед был бестрепетен – молодого разбойничка аж покоробило от жгучей его ледяной нещадной расчетливости. Оно понятно: без того разбойный путь коротенек. Однако ж и братство разбойное чего-то да стоит. Ватага Югана не в один день сбивалась, да и не в один год: кровью испытано, смертью закалено. Поди-ка, сыщи замену, так каждый следующий хуже прежнего во сто крат. Опять же, дурная слава у того вожака, что людей своих не уберег. А добрая слава в разбойном промысле, почитай, половину всех дел вершит. Ну, и без симпатий сердечных тут не обходится, ибо все люди. Тот же Плешивый, скажем… И беседы с ним в радость, и драться бок о бок схватишься без раздумий. Деду-то, небось, кажется, что четверть века для жизни не срок. Дескать, ума скопить не успеешь. Но Юган в свои двадцать пять столько повидал, что иным и не снилось. А всего важней то, что в его башке пережитое задержалось цепко. И переварилось, как следует: к пользе и опыту.

– Будь по-твоему, отец, – мрачно буркнул он, замахнул свою чарку, занюхал краюхой хлеба и спросил: – С девкой чего делать?

– А чего с ней поделаешь? У Отрыжки останется.

– Темноглазая да черноголовая? Прям, таких у нас пруд пруди.

– О том я с Отрыжкой сам переговорю. Уж коли она не придумает, как выкрутиться, так и прочим не под силу.

– Вот как раз и переговори, – не стал возражать Юган, многозначительно

пялясь за его спину.

Потом потрудился оторвать задницу от лавки и качнуть растрепанной с дороги да гульбы башкой:

– Не отдыхается, мать?

Батя потеснился от края лавки, дабы подружке было сподручней усесться. И махнул рукой, требуя выпивки с закуской для притащившейся к ним старой ведуньи по прозвищу Отрыжка. Кое-кто еще помнил муженька этой горькой вдовицы, что некогда навел шороха на державных путях-дорогах. И был зарублен, утащив с собой на тот свет не менее десятка дружинников. В правдивость этой сказки верили-не верили, но хитрющую старуху разбойничья братва куском не обносила – невместно так-то крохоборничать. Да и Батя, зная ее покойного супруга не понаслышке, благоволил к бабке. Величал ее не иначе, как по имени: матушка Благойла свет Вуколова дочь. Юган, почитая себя человеком неглупым, умышленно следовал примеру старого разбойника. И сам почитал старушку, и ватажникам своим не дозволял ни единого худого слова в ее сторону.

– Прими, матушка Благойла, – усевшись, выложил он на стол кошель аж с тремя десятками серебряников.

– Благодарствуй, сынок, – со всей серьезностью поклонилась ему бабка, чудом не путаясь в тряпье, навернутом на ней в три слоя. – Дай боги тебе удачи.

Молвила и, отставив к стеночке довольно внушительную клюку, плюхнулась рядом с возвышающимся над ней чуть не вдвое Батей.

– Сыта ли Благоюшка? – добродушно вопросил тот.

– Поклевала, – степенно ответствовала Отрыжка, сложив на груди ручки.

И вся-то она была махонькая, сухонькая, морщинистая. Однако следы былой красоты и ныне не оставили ее личика с большими голубыми глазами, высоким лбом и острым подбородком. Юган слыхал, будто Батя холостяковал из-за нее, хоть и был на десяток годков помоложе. Будто по смерти ее мужа набивался к Отрыжке в супружники, да та не захотела. Они, почитай, и жили-то на два дома, держась друг за дружку крепко-накрепко. Что там их связывало, неведомо. Да только Юган знал: коли захотят, расскажут, а нет, так клещами не вытянуть. Он довольствовался тем, что к нему бабка благоволила. И отнюдь не за его щедрые подачки – нищетой от нее лишь попахивало, а на деле той нищетой и не пахло.

Батя плеснул в малую чарку лучшего, что имел, южного винца, и чинно поднес старой подруге. Та столь же чинно приняла ее и откушала любимого лакомства со всем своим удовольствием.

– Что скажешь, Благоюшка? – слегка настороженно осведомился Батя, дождавшись, покуда она не закусит винцо ломтиком розовой буженинки.

– Это не выкуп, – с размаху залепила божья старушка в разбойничьи лбы.

– Уверена? – недобро сощурился Батя.

– Не кобенься. Ты уж и сам унюхал, чем оно воняет духмянственно, – промяукала Отрыжка, примериваясь к самогонке.

– Тайная управа? – позволил себе вмешательство Юган, как лицо шибче всех заинтересованное.

– Державники своих гостей такими кандалами не радуют, – возразила старушка. – Их на такие изыски сроду не тянуло. Уж я-то знаю. Наотведывалась сих кушаний до отрыжки, – едва ли не ласково усмехнулась она и указала на лежащий рядом кошель: – Я на них и грошика от твоих щедрот не поставлю. Товар свой купчик с боярской мордой вез тому, кто на такие кандалы расщедрился и не обнищал. Девчушечку везли из запредельного далека. На всей нашей обширной земле таких языков не водится. Даже в землях южных, где черноглазых морд полным полно. Понятно, что она еще израстется и личиком переменится. Тогда и судить можно, что за народец ее породил. С таким-то образом дивным.