Разрушь меня
Шрифт:
— Что ты имела в виду? — повторил он.
— Н-ничего, — заикаясь, ответила я севшим голосом. — Я ничего… Это шутка…
Уорнер отбросил мои руки, словно они жгли его, отвернулся и быстро пошел к лифту, не заботясь о том, успеваю ли я за ним.
Интересно, о чем он умалчивает?
Только когда мы поднялись на несколько этажей и пошли по незнакомому коридору к неизвестному выходу, Уорнер взглянул на меня и коротко сказал:
— Добро пожаловать в твое будущее.
Глава 17
Меня
Уорнер держит открытой дверь, ведущую наружу, и я, не ожидая ничего подобного, теряюсь беспредельно. Он сжимает мой локоть, я выпрямляюсь и, оглядываясь, смотрю на него.
— Мы выходим из здания, — констатирую я. Мне нужно было сказать это вслух, потому что внешний мир — лакомство, которым меня редко балуют. Неужели Уорнер решил испробовать другие подходы? Я посмотрела на бетонный двор и снова на Уорнера: — Что нам делать снаружи?
— Есть дела, требующие нашего внимания. — Уорнер тащит меня в центр этой новой вселенной. Вырываюсь и тянусь вверх, пытаясь тронуть небо и словно надеясь, что оно вспомнит меня. Облака, как всегда, серые, но их мало, и они в стороне. Солнце высоко-высоко, нежится на синем фоне, выпрямляющем его лучи, и направляет нам тепло. Поднимаюсь на цыпочки, стараясь коснуться его. Ветер обвивается вокруг моих рук — я кожей чувствую его улыбку. Прохладный, шелковой гладкости воздух вплетает мне в волосы мягкий бриз. Этот квадратный двор — мой бальный зал.
Я хочу танцевать со стихией.
Уорнер хватает меня за руку.
— И это, — он обводит глазами холодный серый мир вокруг, — делает тебя счастливой?
Оглядевшись, понимаю, что мы стоим не на крыше, а на пандусе между двумя зданиями. За балюстрадой на много миль тянется мертвая земля с голыми деревьями и группками бетонных бараков — рабочими поселками.
— Холодный воздух пахнет чистотой, — вырывается у меня. — Свежий. Как новенький. Самый лучший запах в мире.
В глазах Уорнера ирония, интерес и замешательство. Покачав головой, он хлопает по куртке и лезет во внутренний карман, откуда достает пистолет с золотой рукояткой, сверкающей на солнце.
Резко втягиваю воздух.
Он осматривает пистолет в манере, которой я не поняла, — видимо, желая выяснить, готов ли он к стрельбе. Палец ложится на спусковой крючок… Повернувшись, Уорнер видит мое лицо.
И едва сдерживает смех.
— Не бойся, это не для тебя!
— Для чего пистолет? — через силу спрашиваю я, крепко прижимая к груди скрещенные руки. — Что мы тут делаем?
Уорнер убирает пистолет во внутренний карман и подходит к противоположному краю площадки, жестом приглашая меня за собой. Я с опаской приближаюсь и смотрю туда же, куда и он, — за перила, вниз.
Футах в пятнадцати ниже выстроились солдаты целого сектора.
Я насчитала почти пятьдесят идеально прямых колонн с равными промежутками.
Солдаты построены на квадратной площадке, почти такой же, как наша, и кажутся единой массой черного: черные брюки, черные рубашки, высокие черные ботинки; ни у кого, кажется, нет оружия. Каждый стоит совершенно неподвижно, прижав к сердцу левый кулак.
Черное,
серое,
черное,
серое,
черное,
серое,
давяще-мрачная картина.
Я вдруг остро осознала непрактичность своего наряда. Ветер сразу показался жестким, холодным, даже болезненным — он прорезал колонны солдат на своем пути. Я задрожала, но не от холода. Посмотрела на Уорнера, который уже как-то привычно занял место у середины балюстрады. Он вынул из кармана маленький квадрат перфорированного металла, прижал к губам, и его голос, усиленный микрофоном, разнесся над площадью:
— Сектор Сорок пять.
Одно слово и одно число.
Вся масса солдат одновременно шевельнулась: левые кулаки раскрылись, руки опустились по швам, правые руки со сжатыми кулаками согнулись и прижались к груди. Будто хорошо смазанный механизм, чьи шестеренки работают в идеальной согласованности. Если бы не гнетущее предчувствие, можно было залюбоваться этой картиной.
— Сегодня у нас два вопроса. — Голос Уорнера пронзал воздух — отчетливый, резкий, невыносимо уверенный. — Первый стоит рядом со мной.
Тысячи людей смотрели на меня. Я невольно отшатнулась.
— Джульетта, подойди, пожалуйста! — Два пальца согнулись в суставах, приказывая мне выйти вперед.
Я нехотя встала так, чтобы меня было видно.
Уорнер демонстративно обнял меня и привлек к себе. Я поморщилась. Стоявшие в строю вздрогнули. Отодвинуться я не решалась, чувствуя пистолет сквозь пиджак.
Казалось, солдаты поражены, что Уорнер так легко ко мне прикасается.
— Дженкинс, шаг вперед.
Пальцы бегут марафон по бедру — не могу стоять спокойно. Не могу унять трепет, от которого рвутся нервы. Дженкинс делает шаг вперед. Я сразу замечаю его.
Он жив.
Слава Богу.
Жив.
— Накануне Дженкинс имел удовольствие познакомиться с Джульеттой, — продолжает Уорнер. Напряжение в рядах солдат становится почти ощутимым. Никто не знал, к чему клонит командир. И все уже слышали о случившемся с Дженкинсом. Мою историю. — Надеюсь, вы проявите не меньшую любезность, — добавляет Уорнер, беззвучно смеясь одними губами. — Джульетта какое-то время пробудет с нами в качестве… средства, крайне ценного для нашей борьбы. Оздоровление приветствует ее. Я приветствую ее. И вы должны приветствовать ее!