Развал

Покровский Григорий Сергеевич

Но не только эти опасности подстерегали этих рабов в погонах. На территории Польши орудовали банды. Они отнимали машины, деньги у офицеров, перегонявших свои машины в Союз. И хотя военные собирались в небольшие группы, но их отслеживали от самой границы. Эти колонны вели по территории Польши, в удобном месте нападали и грабили. Тех, кто оказывал сопротивление, убивали. Власти Польши на эти банды смотрели спустя рукава.

Установившаяся веками ненависть поляков к русским, вызывала у польских властей насмешку и злорадство. Грабили и убивали извечного врага Польши. Для польской власти это было только на руку. Горбунову с его внутренними проблемами было не до офицеров. Его министерство иностранных дел не делало ровным счётом

ничего, чтобы как-то оказать давление на Варшаву. Да и давить то было, собственно, нечем. И бандиты-то были наши, родные, сросшиеся с преступным миром Польши и Германии. Они в отличие от властей были более гибкие и сговорчивые. Главком Бурдашов тоже не принимал мер. Да и какое ему дело, что какой-то офицер или прапорщик лишился последних своих сбережений. Можно было организовать вооружённое сопровождение этих колонн. Но у генералов была одна цель — обогащаться самим, чем они и занимались. Загружали транспортные самолёты автомобилями и отправляли в Союз. Все расходы по доставке оплачивались из бюджета министерства обороны. Большие махинации были и в торговле. В магазинах на территории воинских частей все товары были на тридцать процентов дешевле, чем в магазинах у немцев, хотя товары были из тех же немецких фирм. Они просто не облагались налогом с продажи. Чиновники от торговли быстро с этим делом разобрались, и всё военторговское начальство стало обогащаться, продавая водку, сигареты спекулянтам фурами. Разница шла в карманы перекупщикам да чиновникам от торговли.

Утром Бурцев стоял на плацу. Только что стоявший в строю полк, расходился по местам занятий. Краем глаза он видел, как из дверей штаба вышел дежурный по полку.

— Наверное, по вашу душу, — пошутил стоявший рядом Черняк.

— Евгений Иванович, спросите, что там ещё, — сказал Бурцев, не убирая руки

от головного убора, провожая поворотом головы, проходящую мимо строевым шагом роту. Когда ушла последняя рота, подошёл Черняк.

— Пиманский велел, чтобы вы позвонили.

Бурцев направился к себе в кабинет. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он всё осмысливал: «Зачем я ему понадобился? Этот маленький жадный генерал не будет просто так звонить. Опять что-то понадобилось. Как он мне надоел, а подальше не пошлёшь, все — таки начальник штаба армии».

Не успел он открыть дверь кабинета, а уже звонил телефон.

— Пиманский. Здравствуй, Василий Петрович.

— Здравия желаю, товарищ генерал.

— У меня просьба к тебе.

— Хорошо, что не приказ, — подумал Бурцев.

— Ко мне из Москвы приехал друг вместе с семьей, ты устрой его к себе в гостиницу и питанием обеспечь. Сейчас мой адъютант его к тебе привезет.

Пиманский положил трубку, в телефоне раздались гудки.

— Вот это правильно, — подумал Бурцев. К тебе приехал друг, а я корми. А чего же ты у себя не селишь. В штабе армии есть гостиница. А кормить, кто будет? Пиманский со своего кармана? Так проще, дал вниз команду и голова не болит. Пусть вассалы вертятся.

Бурцев встретил гостя. Генерал был с женой и дочерью. Он был ещё не стар, но уже с седыми висками. Подал руку, поздоровался с Бурцевым.

— Надеюсь, ниже в какой-нибудь батальон меня не отправите, — пошутил он над поступком Пиманского.

— Нет, — засмеялся Бурцев. — Место в гостинице зампотылу уже подготовил. — Бурцеву в ответ улыбнулась жена, молодящаяся дама, до сих пор стоявшая с каменным лицом. По её виду не трудно было догадаться, что всеми статьями домостроя заправляет она. Рядом стояла дочь, довольно привлекательная особа, как две капли воды похожая на мать. Её вид выражал высокомерие столичной барышни, прибывший в провинцию.

Днём, ближе к обеду, позвонил Пиманский.

— Василий Петрович, генерала разместил? Не забудь обедом накормить.

— Разместил и зампотылу уже кормит.

— Ты вот что, к вечеру шашлычков организуй. Часикам к двадцати я подъеду, надо с приятелем посидеть.

Полковая

гостиница стояла в стороне от офицерских домов. Это был бывший немецкий особняк. Особо провинившиеся в войне немцы побросали свои обжитые гнезда и смотались на запад. И теперь, уже столько лет, эти дома принадлежали Советской армии. И хотя они обветшали, но сквозь не ухоженность все равно просматривался особый стиль и красота некогда богатого особняка. Это, примерно, как в новой России появился совершенно новый пласт нищих: профессора, учёные, артисты, нищие-аристократы, через старое обветшалое тряпьё которых все равно просматривается культура и интеллигентность. Выходит, что лоск и ухоженность и не главное. Тут что-то другое. Ведь многие же, нагревшие руки на бедах страны, надели малиновые пиджаки, чтобы выделить себя, как бы причислить себя к высшему кругу общества. Не получилось. Все равно из-под дорогого малинового материала выглядывала бескультурная бандитская рожа.

Прямо к особняку примыкала небольшая роща, а за ней озеро. Мангал установили прямо на открытой террасе. Там же поставили и столы, но накрапывающий дождь загнал всех в дом. Приехал генерал Пиманский и с ним начальник полевого банка полковник Жвигуло. Бурцев был с ним хорошо знаком. Жвигуло почти каждую субботу приезжал к Бурцеву в баню.

Застолье началось без шашлыков. Друзья-генералы завели разговор о своих знакомых, кто как устроился и где служит. Бурцеву было это неинтересно, к тому же дочь генерала пялила на него глаза, что было весьма неприятно.

— Я пойду, проверю, как там наши шашлыки, — сказал Бурцев.

Пиманский закивал головой. Возле мангала колдовал прапорщик. Толстый, с короткими руками он проворно крутился, то, раздувая угли, то, поливая шашлык. Во всех его движениях усматривался профессионализм. Шашлыки румянились, но не подгорали. В воздухе раздавался ароматный запах. На террасе появился Жвигуло. Он держал в руках два стакана, наполовину наполненных водкой.

— Шашлыки готовы? — спросил Жвигуло.

— По-моему, ещё нет, — сказал Бурцев.

— Ну, тогда ароматом от них закусим.

— Одну минуту, — сказал прапорщик. Он снял с шампура два небольших кусочка мяса, положил их на тарелку и подал Жвигуло.

— О, тогда давай, Вася, выпьем за успех нашего безнадёжного дела, — пошутил Жвигуло.

— Давай за стол сядем, — Бурцев показал рукой на стол, стоявший на другом конце террасы.

— А вкус какой, — сказал Жвигуло, закусывая шашлыком, — уже готов.

— Нет, — возразил Бурцев, — большие куски ещё будут сыроваты. Прапор спец, он не допустит ни сырого, ни пережаренного.

— Чего ты, Вася, от них сбежал? Там же невеста есть.

— А ну их, с их невестами. А сам-то, Иван Иванович, чего ушёл от них?

— Ой, не могу слушать. Про должности, да про деньги только и разговоры. Меня от одного слова деньги уже воротит.

— А зачем же тогда в банкиры шёл?

— Да нет, работу я свою люблю, но когда это переходит все грани и становится целью всей жизни, начинает тошнить. Знаешь, как в той песне «мани, мани, мани» и больше ничего. Понимаешь, Вася, я рассматриваю деньги, как средство для достижения какой-то цели в жизни, но не так, как некоторые ставят на кон жизнь, с целью накопить денег. Так и хочется сказать этому человеку: успокойся, на тот свет мы тебе чеком выпишем и рядом положим.

— А чего Пиманский так вертится вокруг этого генерала? Они, что действительно друзья?

— Гм…, — Жвигуло усмехнулся, — какие там друзья. Знакомые, генерал из Москвы, из министерства обороны. Ты сколько лет в Германии?

— Четвёртый.

— Вот видишь, а командующих уже три сменилось. Выходит, в год по командующему. И этот, говорят, уходит. Пиманский на его место метит, вот он перед москвичом и вертится — тот обещал ему помочь. У него на самом верху блат есть. А по большому счёту, бандиты они все, Вася. Воруют, друг другу взятки дают, должности покупают.