Разведчик
Шрифт:
Сколько я уже тут вот так, за пулеметом лежал? Не помню.
И время тянется медленно-медленно… А то и вовсе замирает. И делать — ну совсем нечего. Разве что ленту чуть поправить — и дальше лежать.
Солнце жарит — спасу нет. К автомату притронуться нельзя — ствол раскалился, будто полный диск отстрелял.
Нет, ну рыжая… Кара… Лаура.
Жалко, фотокарточки ее нет! Такой, чтобы она на ней была в форме нашей, из того «студера». И смеялась, как тогда.
Ну да это тоже не главное. Главное — это то, что она там, позади, а я здесь — и пока я
Лаура. Красивое имя.
А потом в лесу захрустело, и сразу все мысли из башки повылетали, и остался только прицел и черные фигуры, которые становились все больше… Больше… Остановились… Начали разворачиваться…
Метров двести до них было. Для пулемета — считай, в упор.
Эх, думаю, если бы вы, гады, только знали, как приятно вас через прицел разглядывать. Вы мне даже нравиться начали. Немного. В таком вот ракурсе.
План у меня был хорош… только было в нем на два «если» больше, чем нужно. Первое — то, что барьер от пуль тип на лошади ставит, а второе — что барьер этот только перед ними.
А потом все мысли ушли, переместились в кончик пальца на спуске, и «МГ» затрясся, лихорадочно выплевывая гильзы, и пули швырнули черного вперед, лошадь встала на дыбы и рухнула, а я продолжал всаживать пули в эту черную груду еще секунды четыре — пока она не перестала дергаться.
Немая сцена. Сотня темных — я прямо физически ощущал, как у них медленно мысли в башке ворочаются. Посмотреть на командира убитого — перевести взгляд туда, откуда стреляли, — решение принять.
Честно говоря, думал, что разбегутся. Было бы у них нормальное оружие, еще можно было бы попытаться меня огнем прижать, с флангов обойти… а с железом… но ломанулись они здорово. Резво.
Шанс у них был, если бы они пошире цепь растянули, а я попытался их лежа отстреливать. Да только они как раз наоборот поступили — толпой сгрудились. Ну а я во весь рост встал и по толпе этой — все, что в ленте оставалось. Как из шланга. Там не то что каждая пуля цель нашла — небось двух-трех прошивала.
Последних семерых, на кого ленты не хватило, пришлось из «ППШ» успокаивать. Самого везучего метрах в трех скосило.
И — тишина. Даже не стонет никто.
Сел я рядом с кустиком, автомат положил… интересно, думаю, какого лешего у меня сейчас руки трястись начинают? Кончилось ведь все.
Странная эта шутка — послебоевой отходняк. Может, с медицинской точки зрения оно и правильно, но я лично никак в толк взять не мог — чего потом-то бояться?
Эх, ну почему я не курю! Сейчас бы самокруткой затянуться — хорошо, чтоб проняло, дым из ушей и потом кашлять минуту!
Ладно.
Посидел я, подождал, пока первая, самая противная, дрожь схлынет. Встал, подобрал гранаты, «ППШ» за спину закинул, «МГ» на руки подхватил, глянул напоследок на поле битвы — и зашагал прочь. Метров через полста на бег перешел.
Очень уж не хотелось мне самому с Темной стороны выбираться. А вот моих орлов догнать — шансы были.
Догнал
Даже злость поначалу разобрала — а если б накрылась моя задумка? И не я, а черные их вот так весело нагнали? И что вышло бы — все зря?
Только посмотрел я лица их… на рыжую, как бумага побелевшую, — и ведь не знает она, бедная, что ей делать, — рыдать или смеяться, на шею мне кидаться, или вид сделать, будто и не было ничего.
Нет уж, думаю, только любовных сцен мне для полного счастья не хватало.
— Сержант Карален, — негромко ей говорю, — доложите обстановку.
И тут Илени первым очнулся и как завопит на весь лес:
— Командир! — и ко мне. Ну и остальные за ним. Хорошо, что дерево рядом подходящее оказалось.
Влезть я на него, к сожалению, не успел, зато хоть к стволу прислонился. По нему меня с большим чувством и размазали.
Дети, одно слово. Никакого понятия о субординации!
Минуты через три, когда поток любви народной поиссяк, я свою команду сумел наконец построить. Лица, правда, все равно сияют — хоть в большую залу дворца под потолок вешай вместо люстры.
— Ладно, — говорю. — Я вас всех тоже очень люблю и все такое. Только если кто не заметил — мы все еще на боевом выходе, а не в родной землянке, вокруг стола собрались. А посему все сопли-радости и прочее — скатать в трубочку и убрать подальше. Ферштейн? — И на рыжую гляжу. Потому как речь эта на три четверти персонально для нее предназначена.
Похоже, дошло. Взгляд, по крайней мере, более осмысленным стал. А у остальных все тот же восторг щенячий. И хоть ты их тупым ножиком режь…
Я даже в след их, по которому догонял, не стал носом тыкать, хоть и собирался.
— Продолжать движение! — командую.
Ничего, думаю, когда вернемся, дам вам пару дней перед замковыми красотками гоголями походить, а потом вытащу подальше — и уж там мы с Шаркуном за, вас обстоятельно возьмемся… Вы у меня еще взвоете не хуже, чем оборотень давешний.
Когда вернемся… ну так осталось-то всего ничего. Полчаса ходу до тролля дохлого, за ним холмы… до темноты успеем.
Эх, думаю, а хорошо все-таки, когда солнце. Вроде бы мелочь, а все ж душа радуется. Вон как на каплях радуга играет и на паутинке поблескивает.
Паутинке?!
И тут время словно замерло на миг. Дрогнуло все, размазалось, а потом медленно-медленно начало ползти, как улитка вверх по стволу.
Правая рука вверх пошла… рот начал открывать… а Ленок уже перед самой проволокой… тоненькой стальной проволокой… Кару за шиворот схватил… вдохнул… а Ленок уже руку поднял, паутинку от лица смахнуть… начал рыжую назад отшвыривать…
— Не-е-е-е…
И тут четко щелкнуло, и я еще успел заметить, как Ленок оборачиваться начал, с удивленным таким лицом, а потом на дереве рядом с тропой полыхнула неяркая оранжевая вспышка, и крик мой взрывной волной обратно в глотку вколотило. И осколки взвизгнули.