Разведчик
Шрифт:
— Что?
— Ну, — бормочу, — когда я тебя… То есть, мы… Короче, тогда… Ты меня тщательным назвала.
— Не могла я тебя так назвать!
— Но… я же слышал.
— Замечательным я тебя назвала! Понял, Малахов? Замечательный ты мой… самый-самый любимый… олух.
Потом она уснула, прижавшись ко мне. А я лежал, приподнявшись на локте, и смотрел. И отблески костра играли тенями на ее лице, и выглядела она так… доверчиво.
Утром
Занятно. Казалось — впору мне крыть себя распоследними словами. Потому как мы хоть с Карален ни в церкви венчаны, ни в загсе расписаны… но все равно измена с моей стороны налицо форменная.
Только вот нет у меня желания и настроения самозакапыванием заниматься. Странно — но вот чувствую я, что вспышка наша вчерашняя правильной была. Здесь, в этом лесу, в этом кругу, рядом с этим огнем — нельзя было по-другому.
Просто… просто придумать надо, как теперь дальше быть. Хотя и думать-то тоже особо нечего.
Тут и Дара проснулась. Глаза открыла, потянулась, меня увидела и сразу заулыбалась мечтательно так. Счастливая — смотреть больно.
— Утро тебе, Сергей.
— И тебе доброе.
— Доброе… — повторяет. — А что ты озабоченный весь такой, серьезный?
— Да так, — вздыхаю. — Мысли всякие думаю.
— О чем?
— О нас. О тебе. И о Каре.
— О Каре? — удивленно так переспрашивает Дарсолана.
— Ну да.
Дара улыбаться перестала.
— Сергей… ты мой, мой, отныне и на веки веков, от этой ночи и навсегда. А то, что было до этого, — его не было.
— Не-ет, — головой мотаю, — как раз наоборот.
— Сергей…
Интересно, думаю, ляпнет ли она что-нибудь насчет того, что она — королева, а Кара — всего-навсего дочь барона приграничного? Вряд ли. Умная она у меня девочка.,. Дара.
— Сергей… я ведь люблю тебя.
— Знаю. Самое, — говорю, — дурацкое, что я тебя тоже люблю… наверно. Только ведь она меня тоже любит. И она первая была.
— Но здесь-то ее нет! — Дара вроде бы и тихо говорит, а кажется: кричит что есть силы. — Здесь есть ты и я, и никого больше.
Тут уж я улыбнулся.
— Считаешь, — спрашиваю, — что это хоть какое-то значение имеет?
— Имеет. Ты теперь мой, мой, это твоя судьба, Малахов, твое Предназначение, и изменить его не в твоих силах и вообще не в чьих.
Та-ак, думаю, это уже у нас какой-то неправильный разговор пошел. Надо бы тональность сменить.
— Вот только не надо, — говорю, — рассказывать мне про мое задание и про то, что я в силах и что не в силах. — И за автоматом тянусь.
Дара на меня насмешливо так смотрит.
— От Судьбы не уйдешь, Сергей. И оружие твое ничего не решит.
— Знаешь что, — говорю, —
Взял и упер ствол в подбородок.
— Ну так как, — бормочу. — Могу я изменить свою судьбу или нет? Если нажму на спуск, мне ведь и самый лучший маг череп потом не отреставрирует.
Дара в меня вгляделась — и кивнула.
— Глаза у тебя, — тихонько говорит, — сейчас бешеные. И ты действительно можешь все и никого, ничего не боишься.
— Могу, значит?
— Можешь. Убери автомат и давай думать, что дальше делать.
Я «шмайссер» с боевого взвода снял и в самом деле отодвинул, от греха подальше.
Закурить бы… пальцы дрожат.
— Я ведь ей врал сейчас. Никогда бы я на спуск не нажал. Старший сержант разведроты… не барышня… и дело даже не в том, что глупость все эти «ах, прощай, моя любовь», не пойму подобной чуши никогда, а в том, что есть Задание. И еще — те, кто жизни положил лишь затем, чтобы я до этой вот полянки дошел.
Только чтобы Дара мне поверила и опомнилась, пришлось самому почти поверить в то, что вот-вот — и нажму. Так, чтобы обмана было — с ноготь, не больше. Иначе никак. Она ведь у меня девочка умная… просто смотрела неправильно. А сейчас включит мозги — и все поймет, и блеф мой дурацкий, и то, зачем он нужен был.
Страх-то у меня есть — страх, что сделаю я глупость и из-за глупости этой дело завалю.
— Дара… — Что?
— Дурость ты сейчас делаешь.
— Какую?
— Думаешь не о том… о чем думать надо.
— А о чем надо?
— О том, чтобы дойти.
— А если, — медленно говорит она, — я не могу думать ни о чем ином… лишь о нас? О тебе? Сергей… неужели ты не понимаешь?…
— Понимаю. Все я понимаю. Дара коротко так головой качнула.
— Не верю.
— Веришь. Я ведь люблю тебя. А ты — меня. Как же, — говорю, — можно любить и не понимать, не верить?
— Можно, Сергей.
— Нет. Или, — говорю, — это не любовь настоящая, а черт-те что с розовым бантиком.
— Можно. Любят сердцем, не умом.
— Угу. Только… мы с тобой на войне, королева, а на войне и сердцу приказывают. Еще как приказывают.
— И как же?
— Просто. Так приказывают… что солдат, у которого сердце в клочья разорвалось… письмом… белым таким, треугольником… что жены и детей у него нет больше, одна бомба — и все. А он идет и берет «языка», живым берет — одного из них! И тащит на себе, ползком через «нейтралку»… он его дотащил до наших окопов целого, а еще дотащил в себе две пули и до санбата уже недотянул. Так вот приказывают. А ты — королева! — романтику тут разводишь… розами на киселе.