Разведчик
Шрифт:
Тип аж подскочил.
— Где ты? Где ты?! Где ты?!
Вот заладил. Что за сон дурацкий.
— Да здесь я, — говорю, — сзади. Под халатом.
От этих слов лысый так завизжал, словно у него под халатом действительно скорпион сидел и как раз сейчас его в задницу ужалил. Сорвал халат и топтать принялся.
Мне даже смешно стало. Ладно, думаю, раз указаний от начальства получить не удалось, так хоть комедию посмотрю. А то ведь когда еще кинопередвижка в этот замок заедет.
— Ладно, — говорю, — дядя, не порть материю.
Тут уж лысый взвыл, как будто ему ножом брюхо распороли.
— Где ты?! Как ты укрылся от моей Силы?! Кто ты есть?!
— Я же тебе уже один раз говорил, дядя. Старший сержант 134-й стрелковой дивизии. Что, так трудно запомнить?
— Я доберусь до тебя, — шипит.
— Ага, — говорю. — Вот давай посмотрим, кто до кого раньше доберется?
— Ты бросаешь мне вызов?! — орет. — Ты смеешь?!
— Какой вызов, дядя, — усмехаюсь. — Я тебе даже гранату без чеки бросить пожалею.
— Я… Я…
— Ну ты, а дальше что? Знаешь что, — говорю, — дядя. Надоел ты мне со своими воплями. Шел бы ты в ад к приятелям-чертям, а я дальше спать буду.
Лысый еще громче взвыл, пламя его охватило — и пропал. А я проснулся.
Выглянул из-под покрывала — рыжей не видать, — потянулся за одеждой. Черт, думаю, в таком рванье не то что на задание идти — до ветра сбегать неудобно.
Оделся все-таки пока в эту рвань, скатился к колодцу, умылся — с бородой, думаю, срочно что-то делать, надо, — и только к грузовику шагнул, как оба караульных, новые, я их еще не видал, стеной передо мной выстроились.
— Нельзя.
— Вы чего, — спрашиваю, — совсем очумели? Это ж мои грузовики.
— Велено никому не подходить.
— Правильно, — говорю. — Мной же и велено.
— Нам приказали никого не подпускать.
— Кто приказал-то?
— Старший ратник.
— А он где?
— В караулке отсыпается после ночной стражи. Черт, думаю, если этот старший ратник не Арчет, а, скорее всего, это не Арчет, то, если я его подыму, он меня так покроет — в точности как я бы на его месте. Ну а что делать? Аулея будить? Совсем не хочется.
Ладно, думаю, сейчас я вам проверку бдительности устрою.
— Вам к какой машине приказали никого не подпускать?
— Чего?
— К какому ящику на колесах не подпускать велено?
— К этому, — и на полуторку показывает.
— Ну, вот и стойте себе, — говорю. — А мне второй гроб нужен.
И, пока они в своих немытых головах эту мысль прокручивали, я себе спокойненько в кузов «студера» влез.
Порылся, подобрал себе комплект формы — гимнастерка, правда, офицерская, ну да нашивки потом перешью. А вообще можно было бы и с лейтенантскими погонами пофорсить — местным-то все равно, хоть штаны полосатые нацепи.
Нижнее белье тоже переодел, только сапоги и ремни свои оставил. Хром — это, конечно, вещь, но скрипу от него…
Жаль, камуфляжа никакого нет.
Прицепил
Ладно, думаю, черт с вами, стойте. Не до вас.
Пошел Кару искать. Хоть и очень сильно не хотелось мне с ней связываться, но про нее я хотя бы твердо знал, что минимум один раз она на территорию противника проникла, да еще с конем и даже «языка» обратно приволокла. «Язык», ей, правда, тот еще попался.
Поднялся в левое крыло, где Аулей с семьей квартировал, и как раз на Матику наткнулся.
— А где, — спрашиваю, — Кара?
— Вон по той лестнице вверх, — показывает. — Только она, наверно, спит еще.
— А что, будить ее раньше времени нельзя?
— Нужно, — вздыхает. — Решился бы кто на это.
— Ну, один герой, считайте, нашелся.
Взлетел я по этой лестнице, постучал — тишина. Постучал сильнее — а дверь возьми, да отворись. Тут-то я глаза и вытаращил.
Рыжая себе спит вовсю, раскинулась на кровати — покрывало с одной стороны, подушка с другой, волосы рыжие до пола свисают. А ночнушка на ней — мне б через такую ночнушку на план немецкого наступления полюбоваться, живо бы Героя получил, хотя там вид куда менее замечательный — и вдобавок задралась.
И улыбается во сне.
Пару секунд я на нее смотрел, потом пулей оттуда выскочил, дверь захлопнул, спиной к ней привалился. Ну, Кара, думаю, ну, рыжая, ну шпринг-мина. Если кто меня в гроб обратно загонит — то только она.
Ладно. Спокойно, начинаем считать… на четыре вдохнул, на шесть выдохнул, дрожь унял, развернулся — и в дверь сапогом. Сейчас, думаю, ты у меня проснешься.
Пять раз ударил. На шестой только ногу занес — дверь распахивается, а за ней рыжая, в той самой ночнушке.
Нет, думаю, врешь, не отвернусь. Но покраснеть покраснел.
— И долго еще, — спрашиваю, — спать собиралась?
Прежде чем ответить, Кара потянулась так томно, зевнула и только после этого ответила:
— Пока не разбудят.
— Ну вот, — говорю, — я тебя не просто бужу, а, считай, по тревоге поднимаю. Живо одевайся, и чтоб через пять минут внизу была.
Скомандовал, поворачиваюсь и только ногу над первой ступенькой занес, как рыжая от двери:
— А что это ты на меня так странно уставился?
Спросила, как в спину выстрелила.
Я медленно развернулся, посмотрел на нее — странно.
— А что это ты, — спрашиваю, — полегче одеться не могла?
— А зачем?
— Да так, — говорю, — прохладно ведь.
— А мне, — улыбается, — вовсе не холодно. Даже жарко.
И прежде чем я успел хоть глазом моргнуть, подняла руку — и р-раз — упало это воздушное одеяние невесомой кучкой вокруг ее замечательнейших ножек.
Еле отвернуться успел.
— А что это ты, Ма-алахов, на меня взглянуть боишься? Я что, не нравлюсь тебе?