Разведчик
Шрифт:
Эти два вперед вырвались. А остальная вся свора тоже на подходе. И морд этих в ней, судя по лаю…
— Готово.
Оглянулся — лужа черная прямо в воздухе переливается.
— Пошла.
— А ты?
— Вперед!
И тут остальные показались.
Рыжая прыгнула. Я гранату с пояса сорвал, гоблина за шиворот схватил — он опять чего-то скулить начал — толкнул его в лужу, кольцо зубами рванул, бросил «лимонку» прямо в пасти оскаленные — метров двадцать до них уже было, не больше — и спиной вперед
Черт, думаю, как бы осколки следом не влетели. Или тварь какая-нибудь шибко резвая.
На этот раз снова все по-другому было. Не тяжесть и жара, а холод. Жуткий холод со всех сторон. Не то что до костей — до костных мозгов пробирает.
А потом — словно вырубился на секунду.
Открываю глаза — капитан. Мой капитан стоит передо мной в этой черноте, непонятно как видно его, и смотрит так еще грустно, понимающе, как на проштрафившегося. А я гляжу — гимнастерка на нем вся рваная, в пятнах каких-то, в ожогах.
Черт, думаю, да что ж это, да ведь у него всегда каждая ниточка всегда по стойке «смирно» выглажена была. Даже в самом тяжелом… когда на остальных грязи столько, что на болотных кикимор похожи, он один всегда умудрялся как-то чистым оставаться, таким, что снял шинель — и хоть в ресторан заходи. А тут…
— Что ж это ты натворил, а, Малахов?
— Товарищ капитан, — говорю, — разрешите доложить,…
— Да что тут докладывать, Сергей. И так все с тобой ясно. Как ты только мог?
— Так ведь… товарищ капитан. Я ведь сюда не по своей…
Я-то решил, что он на меня злится из-за того, что я вроде как товарищей бросил.
— Да я не об этом, Сергей. Как ты мог, ты, разведчик, эту девочку с собой потащить?
— Товарищ капитан, — говорю, — она…
— Она еще ребенок, Малахов, ребенок. А здесь война. И детям на войне не место. А ты ее с собой потащил, в самое пекло.
— Да не тащил я ее, — оправдываюсь. — И потом, некого ведь больше было. У нас, в партизанских отрядах, и младше ее…
А капитан только головой качает.
— Как ты мог это сделать, Сергей?
И тут снова все вырубилось. Выпал я из темноты в белый свет, в холод, пролетел метра два и в сугроб угодил. Черт.
Поднимаюсь — ничего не видно. Метель жуткая, глаза нельзя открыть — сразу на ресницах по полтонны снега насыпается.
Еле-еле два темных пятна поблизости разглядел.
— Кара!
— Сергей!
То пятно, что повыше, мне навстречу рванулось. Я ее подхватил, обнял, к гимнастерке прижал.
Не волнуйтесь, товарищ капитан. Я ее, если надо, на руках притащу. Только потом заберите ее куда-нибудь от меня, подальше, а?
— Я… — всхлипывает рыжая. — Я думала…
Ну точно. Ваша правда, товарищ капитан, как всегда. Девчонка.
— Х-хозяин. 3-забери нас отсюда.
И этот здесь.
— Потом плакать будешь! —
— Не знаю. Скалы недалеко, но… Я не знала. Не хотела идти прежним путем, думала, тут безопаснее.
Да уж. И что теперь делать? Ждать, пока буран кончится? Да мы тут через пять минут в сугробы превратимся.
— Слу… тьфу, — открыл рот и сразу в него полгорсти снега получил. — Ты ведь эти проходы как-то чувствуешь, да? Можешь направление указать?
— П-примерно.
— Сойдет! — кричу. — Цепляй на себя мешок, а сама за шею хватайся. За мою. И говори, куда прокапываться. А ты, тварь зеленая, за лямку цепляйся.
Черт. Ну вот что стоило шинель в скатку взять? Сейчас бы накрылись вдвоем. И полушубки в машине были. Эх-х, знал бы где упасть — чего бы только не подстелил.
А у рыжей-то между сапогами и кожанкой ноги голые.
— Руки под гимнастерку засунь! — кричу. — Спрячь руки, а то отморозишь к чертовой бабушке!
Если уже не отморозила. Не ладошки, а ледышки.
Черт, куда бы мне руки спрятать? А то правая еще болит, а левая, покусанная, уже и не чувствуется.
И ветер, зараза, словно со всех сторон сразу дует. Куда голову ни повернешь — все в лицо.
А под ногами — лед. Может, на полюс закинуло? Мечтал ты, Малахов, в шестом классе полярником стать, вот и получай исполнение всех и всяческих желаний. Надо было тебе, олуху, белым медведем мечтать заделаться. У него и шкура, и жир под шкурой. И в буран он в берлоге спит. Тьфу, в сугробе.
Нет, точно — лед. А это, справа, никакие не скалы, а торосы. Так они, по-моему, называются. Эх, фотокора бы сюда! Такой кадр пропадает. «Старший сержант Малахов среди айсбергов». Тройка отважных полярников героически преодолевает… тьфу.
Хорошо хоть, лед цельный. А не то крошево, что в прошлом году. Тоже — метель, и в эту метель, по пояс в воде, одной рукой ящик со снарядами на плече придерживаешь, а второй лед перед собой раздвигаешь. Ледокол «Сергей Малахов». Звучит.
— З-здесь.
У рыжей уже не лицо, а форменная голова снеговика.
— Заклинание свое п-п-п… тьфу, произнести сможешь? — молчит. Я горсть снега в-взял — черт, уже и мысли в голове замерзать начали — размазал ей по лицу — вроде ожила.
— С-сейчас.
Попробовал на левой пальцы согнуть — с трудом, еле-еле, но сгибаются. Значит, не все еще отмерзло, глядишь, еще и поживем.
— Готово.
В белом снегу — белый свет. Я одной рукой гоблина подхватил — живучий же гад, дополз-таки, второй — рыжую, а то она уже оседать намылилась, и упал в него.
И носом об скалу.
Приподнял голову, оглянулся — есть. Выпали мы в ту самую расщелину между скалами, откуда отправлялись. Вернулись.
— Ну, рыжая, — говорю, — ну… Yo te quiero.