Шрифт:
Глава первая
ДОРОГИ ВОЕННЫЕ
Кажется, никогда не стихает ветер в южной, прокаленной солнцем степи. Дует упорно и люто, и ничто не приостановит его, не преградит ему дороги. Только сиротливо катится
А теперь не только ветры носятся над степью. Зловеще крутится над ней смерч войны. Грохотом заполнилась степь. И утонуло в этом грохоте посвистывание ветров… Изрезанная окопами, изрытая воронками от бомб, окутанная заграждениями, гудит, сотрясается разрывами снарядов степь.
Не раз в эти дни лейтенант Румянцев вспоминал довоенную степь, ветры над ней… Но теперь они вызывали теплое чувство, потому что все, оставшееся там, за мирной чертой, для солдата было бесконечно дорогим.
Уже несколько месяцев идет война. И за это время Василий Румянцев вдоволь хлебнул нелегкой солдатской судьбы.
В действующую армию на западный фронт Василий прибыл в первый месяц войны, а спустя несколько дней остатки полка, в котором воевал Румянцев, попали в окружение.
Две недели в составе группы, возглавляемой начальником разведки — майором Петровым, Румянцев провел в немецком тылу. Все было: короткие, но горячие схватки с врагом, тяжелые длительные переходы, гибель товарищей по оружию. И тупая саднящая боль — невыносимо видеть родную землю под пятой захватчиков.
Неподалеку от этой южной степи группа майора Петрова вышла из окружения.
После переформирования Василий попал в одно соединение с Петровым. Майора сразу направили в разведотдел. Румянцеву дали взвод.
Бывают на фронте минуты затишья, вот такие, как сегодня.
Василий сидит, прислонившись к стенке окопа, смотрит в голубое-голубое утреннее небо. Спокойное оно сегодня, ни облачка на нем. И степь словно заснула. А еще вчера она дыбилась, рвалась, черными языками дыма тянулась в небо. Поэтому никак не можешь привыкнуть к тишине. Стоит закрыть глаза — и нет тишины, нет спящей степи… Грохот, лязг гусениц, стрельба, крики раненых. Ад кромешный…
— Перевяжемся, товарищ лейтенант? — послышалось рядом. Румянцев открыл глаза: перед ним стоял Петр Костомаров, до недавнего времени боец его взвода, теперь шофер командира полка.
— Да, пожалуй, надо, — отвлекаясь от своих мыслей, промолвил Василий, и стал расстегивать гимнастерку. Рана, полученная еще при выходе из окружения, совсем было зажила, да задело вчера осколком мины. И надо же, угодило в место прежнего ранения. Страшного, правда, ничего нет, однако ноет. Неприятно.
Петр Костомаров не без основания считался мастером на все руки. Как-то во время боя он так искусно перевязал одного раненого бойца, что тот долго потом говорил: «Эх, Петр, Петр, не баранку тебе вертеть надо, а скальпелем орудовать или каким другим инструментом лечебным. Медицинские у тебя руки». С тех пор легкораненые редко ходили в санбат — всегда выручал «браток».
Перевязывая руку лейтенанта, Костомаров вдруг сказал:
— Слышал я, Василий Иванович, забирают вас.
— Куда забирают? — удивился Румянцев. — Интересно, я ничего не знаю,
— А я, может, и не знаю, а догадываюсь.
— Так уж и догадываешься?
— Так уж и догадываюсь.
Когда они наедине, Петр позволяет себе так разговаривать с Румянцевым.
Что ж, Василий считает, что наедине можно и запросто с подчиненными поговорить. К людям в любой обстановке, на любом посту следует относиться по-человечески. Хуже, если подчиненные забывают, когда и разговаривали-то с начальством: все докладывают. Как прежнему начальнику Румянцева капитану госбезопасности Мамедову.
Мамедов… Обо всем, что связано с этим именем, даже думать не хочется. Это всегда, вероятно, будет больно. Бывший начальник перечеркнул тогда все его, Румянцева, будущее. Одним твердым росчерком пера, суровыми словами: «Неспособен… Отчислить за потерю политической бдительности, недопустимую для работника НКВД мягкотелость». Нет, о Мамедове лучше не думать. А вот с Петром Костомаровым связаны приятные воспоминания.
Они вместе почти с первого дня войны. В действующую ехали в одном вагоне. Василий сразу заметил Костомарова среди других таких же молодых, горластых добровольцев. Широкоскулое, очень смуглое лицо. Широко расставленные светлые глаза. В углу рта — чуть приметный косой шрам. Словно затаенная улыбка. Поэтому лицо парня кажется веселым, лукавым, даже когда он серьезен. Но не эта скрытая лукавинка обратила на себя внимание Василия. Этого парня он где-то видел. Но где? Василий знал точно, что встреча была непродолжительной и в то же время это не была мимолетная встреча на улице. А когда солдат, засмеявшись, стал что-то говорить своим соседям, Василий сразу вспомнил. Ну да, они столкнулись у Галиного кабинета в ту памятную предвоенную субботу. Василий только взялся за ручку, как дверь распахнулась, вышло несколько парней. Этот — последним. Засмеялся вот так же, как сейчас, покрутил головой: «Да, на строгого товарища нарвались мы, ребята… Василий закрыл за собой дверь и дальнейшего не слышал.
Значит, земляк. Да еще Галю знает. Пусть мало, пусть всего несколько минут видел, но все же с ним можно о ней поговорить. Когда поезд тронулся, Василий подошел к Костомарову. Оказалось, что назначены они были в один полк. Воевали вместе. И в окружение вместе попали, вместе пробивались к своим. Потом Костомаров стал шофером у командира полка, но частенько захаживал во взвод Румянцева — он успел привязаться к лейтенанту.
Как-то Румянцев подошел к группе бойцов, обступивших Костомарова.
— Вы не смотрите, что молод наш лейтенант, — говорил тот. — Человек он — настоящий, я вам скажу. Вместе в окружении были. А это — лучшая проверка. — И после недолгой паузы: — Был с нами в окружении такой эпизод…
Тогда лейтенант прервал Петра. Запретил ему легенды рассказывать.
— Какие легенды? — искренне удивился Петр. — Все так и было. — Потом подумал, вздохнул: — А ведь и вправду могут не поверить. Помните, как ночью наскочили на немцев?.. У них пулеметы, минометы, а нас горстка и вооружение — винтовки без патронов да несколько гранат… Только и спасла ночь да вы, товарищ лейтенант.
— И чего ты, Костомаров, выдумываешь?
— Ну да! Не заговори вы тогда по-немецки, худо бы нам пришлось. Сбили фрицев с толку, а когда они разобрались, поздно было.
В общем Петр относился к лейтенанту уважительно, любовно и чуть покровительственно, хотя Румянцев был постарше года на три-четыре.
— Вот уедете, кто тогда так перевяжет? — Костомаров обрезал ножом концы бинта и опустился рядом.
— Ты опять за свое. Да с чего ты в конце концов взял, что меня куда-то переводить собираются?