Разведотряд
Шрифт:
— Перекоп вдвое уже был, и всякой инженерии там тоже хватало — а взяли, гады… — подал голос из полутьмы новый, назначенный вместо Захарова замкомроты — разжалованный майор Посохов.
— Так какое преимущество было у немцев! — Вскинулся Лоза.
— Техники у Манштейна было до чёрта, — согласился Войткевич. — Выбил все наши пушчонки, а потом танки его на пистолетный выстрел подходили и расковыривали каждую ячейку и каждую нору. А резервы наши отцы-командиры аж в Симферополе поставили, и пока они за сто вёрст подходили, так поздно становилось. И по дороге «мессеры» их располовинивали…
— Но теперь у них такое не пройдёт, — убеждённо сказал
— Хорошо бы… — только и прошептал Корней Ортугай, умащиваясь поудобнее.
…А потом наступило восьмое мая. И по левому флангу, почти по самому берегу Феодосийского залива, там, где местность считалась непроходимой для танков из-за нагромождения скальных обломков, а потому и не особо укреплённой, прорвались немецкие танки. Сходу взяли Арма-Эли и разделились на два стальных потока. Один рванул к Керчи, а это всего-то восемьдесят километров, если напрямик, а второй — на север, к Арабатской стрелке и Азовскому морю. Меньше двадцати километров. Три советские армии, которые вгрызлись в каменистую степь, оказались в окружении.
И хотя это было, по большому счёту, ещё не окружение — танки только прорывались (и только за первый день артиллеристы, бронебойщики, да и просто бойцы со связками гранат подожгли полсотни крестоносных машин), не было сплошной линии, да и ситуация ещё не стала безнадёжной, Крымский фронт дрогнул. Произошло самое страшное из того, что могло произойти: поднялась паника.
За десятую долю того, что наделал и накомандовал начальник Военного совета фронта несчастным генералам и полковникам, подавленным его авторитетом и его особистами, как минимум — разжаловали, как правило — расстреливали. Почему Сталин пощадил Мехлиса — никто вразумительно так и не сказал доселе; но это уже другая история. А тогда фронт распался на армии, армии — на дивизии и бригады, те — на полки и батальоны, и так до рот, и всё это рвануло в разные стороны.
Большинство шло в контратаки, цеплялось за сопки и балки, насыпи и рвы.
Но прекрасно управляемые, обученные и умело взаимодействующие друг с другом немецкие танкисты, пехотинцы, артиллеристы и лётчики сноровисто делали как раз то, к чему были приспособлены наилучшим образом. Подавляли разрознённые очаги сопротивления. Проходили в щели, стыки, бреши, окружали и долбили из пушек, с земли и с воздуха, пока не умолкал последний ствол.
Меньшинство — бежало. Иногда вместе с техникой, иногда — просто пёхом. По голому, безлесому Керченскому полуострову, в длиннейшие световые дни и без авиационного и зенитного прикрытия. До Керчи добегали немногие.
Мысль о бегстве как-то даже не пришла Войткевичу в голову. Но уже к исходу страшного дня восьмого мая стало понятно, что на прежних позициях оставаться нельзя. И к тому времени, когда из штаба полка перестали поступать вразумительные приказы, а за спиной, на востоке, послышались не только пушечное уханье и взрывы бомб, но и характерный рёв немецких танковых моторов, созрело решение: прорываться с боем.
На запад. В Старокрымские леса, а дальше…
Дальше — как повезёт.
От Ак-Монайского перешейка на запад и юго-запад…
Вот так они и шли.
Трудно сказать, какие дни и ночи были самыми трудными. Первый прорыв? Может быть. Но высмотрели командиры, штатные и разжалованные, что немцы оставили на участке чуть севернее позиций их роты только боевое охранение. Чего, впрочем, и следовало
Высмотрели, распределили силы и северным смежникам, морпехам, подсказали, на чём сосредоточить огонь их ротных миномётов. И прорвались, вместе с морпехами, хотя после прорыва и первых арьергардных боёв осталось их всех вместе всего-то сотня. Но впереди была ночь и туман, тьма непроглядная; и среди оставшихся в живых — пятеро местных, которые знали, как и где начинаются лесистые горы.
Второй раз прорываться пришлось уже за Старым Крымом, у средневекового армянского монастыря Сурб-Хач. Здесь пришлось иметь дело не только с румынами, которые весьма скоро не проявили стремления складывать головы за своего Антонеску, но и с татарским отрядом самообороны. Эти были не великие мастера стрелять, но зато, гады, хорошо знали, как устраивать прочёсывания и засады в горном лесу.
Вломили, конечно, и гордым потомкам ромейской швали, и неблагодарным экс-подданным Крымской АССР, но и потеряли семерых. Пятеро погибли сразу, а двое умерли через пару часов на импровизированных носилках, потому что требовалась помощь большая, чем перевязка наскоро. Боеприпасов оставалось мало, трофеи почти ничего не дали: у всех убитых татар не было подсумков, а в магазинах, хоть отечественных карабинов, хоть маузеровских, оставалось всего по паре патронов; у румын патронов было чуть побольше, но зато калибр их карабинов системы «румынский манлихер» — совсем не подходящий. И брать их никто не захотел. Правда, дюжиной гранат всё же разжились.
Потом спустились в болгарское село где-то неподалёку от Дягутеля и там нормально поели, и даже более-менее выспались, а главное — уговорили проводить в расположение Судакского партизанского отряда. И там, в отряде, осталась половина из сорока бойцов особой роты, под командованием бесстрашного Гришки Лозы, и половина из трёх десятков морпехов.
Тридцать пять бойцов, почитай что взвод полного состава, вооружённый, правда, только лёгким стрелковым оружием плюс один «Дегтярёв» с двумя дисками, под командованием Войткевича направился дальше, вдоль побережья.
Но лёгкой жизни не получалось, да и хоть какая-то жизнь, скажем прямо, и не предвиделась. На хвост им сел татарский батальон самообороны и чуть ли не через день приходилось драться. Все без исключения стычки «самооборонцы» проигрывали, но во всех без исключения стычках не обходилось без потерь. И если поначалу Яков Осипович почти всерьёз надеялся, что им удастся прорваться к своим, в непокорённый Севастополь (далёкая канонада подтверждала его непокорённость; канонада же на востоке, за спиной, вскоре смолкла), то день ото дня, с каждой потерей, а то и с каждым расстрелянным диском, надежда таяла.
Только в трёх километрах на запад от Кучук-Ламбата, где и горы стали посерьёзнее, и лес погуще, удалось отстреляться и отбиться от татар.
Правда, ещё несколько раз спешно маскировались и, кажется, даже переговаривались шёпотом — как будто зловредная «рама» могла не только заметить, но и услышать. Но затем наступили сумерки, едва ли не первые за неделю сумерки, когда не ощущалось близкого дыхания преследователей. Войткевич вывел последнюю двадцатку своих бойцов к какому-то безымянному и на карте не обозначенному роднику, и там заночевали. А наутро, не пройдя и полверсты по оленьей тропе, были остановлены дозорной группой 1-го отряда 1-го сектора Южного партизанского соединения.