Реальность сердца
Шрифт:
— Не сейчас, — покачала головой Кларисса. — Мне нужно обдумать услышанное.
— Думайте, сколько сочтете нужным. Поверьте только, что вам я не лгал.
— Что у вас за кольчуга? Герцог Скоринг резко рванул вверх рубаху. Кожу обливало тонкое стекло, совершенно прозрачное. Блики подчеркивали рисунок мышц.
— Я знаю, откуда это… — шепотом сказала госпожа Эйма.
— Разумеется, знаете. Ученица старухи Алларэ не может не знать.
— Об этом я тоже могу рассказать? — она шутила, но уже решила для себя, что не станет ни о чем подобном говорить Реми. Слишком многое нужно узнать, проверить, свести концы с концами. Если Скоринг солгал…
—
— Урриан… я никак не могу понять, чего вы хотите! — Кларисса шагнула вперед и осторожно прикоснулась к тому, что герцог Скоринг назвал кольчугой. Теплое стекло, гибкое и очень прочное, наверное. Острие стилета не оставило на нем даже царапины, а ведь она била сильно.
— Я могу и рассказать вам. — «Можешь, конечно. Только я сначала должна понять, насколько можно тебе верить. Есть ли в твоих словах хоть толика правды, или все это игра, где я — вожу, у меня глаза завязаны платком, а ты прячешься, ускользаешь, обманываешь…».
— Вы сказали, что не лгали мне. А кому лгали?
— Всем, — усмехнулся регент, поправляя воротник. Рубин в герцогском перстне отбросил алый блик. «Не знаю лжи!» — вспомнила Кларисса девиз рода Скорингов. — Отцу, королю, Араону, этому… горе-засланцу герцога Гоэллона, бастарду, «заветникам»…
— Ну и как я могу верить, что мне вы не лжете? — топнула ногой женщина; хрустнул под ногой сырой гравий. Скоринг развел руками — устало, равнодушно.
— Не вижу способа вас в этом убедить. Идите, госпожа моя, вам нужно отдохнуть. Я всегда буду рад вас видеть.
— Один монах пригласил к себе в гости другого. Ночь была студеная, и приглашенный замерз до полусмерти под дверью. Наконец постучал он в дверь кельи, и спросил: «Брат, разве не сам ты пригласил меня?». Тебя, ответил монах, но не твою гордыню… «Послушник Эрин» расхохотался так, что его могли услышать на всем этаже, плюхнулся на лавку и улегся затылком на колени брата Жана. Веревку, стягивавшую волосы на затылке, он опять где-то потерял, так что перед старшим воспитателем оказалось создание, мало гармонировавшее с суровой обстановкой кельи послушника. Не то хорошенькая девица с пышными бледно-золотыми волосами вокруг прелестного лица, не то вестник Сотворивших, решивший вдруг поваляться на лавке. На коленях у брата, которому вменялось в обязанности призывать его к порядку. В любом случае ясно делалось, за что Элграса уже назвали «нестроением ходячим».
— Притча, конечно, содержит в себе шутку. Но… — брат Жан поколебался, — ржать над ней не подобает, ибо вы не конь, а юноша. Также не подобает и принимать чересчур вольные позы, дабы не смущать братию. В широко распахнутых глазах мелькнула слишком уж взрослая, понимающая насмешка — но еще по-детски безжалостная. Вместо того, чтобы встать, послушник повернулся набок, поймал ладонь Жана и опустил себе на щеку.
— Вы-то не смутитесь. А мне здесь… одиноко. Понять подростка было несложно. У Жана было двое старших братьев и сестра, все дети держались вместе, постоянно возились, почти каждую ночь спали в одной постели. Об одиночестве и мечтать не приходилось — не было такого повода, да и слова такого не было. Оказавшись в монастыре, он словно ухнулся с разбегу в прорубь: обжигающий холод обращения, границы уставов, стены, двери… и пусть даже почти всегда холодная пустая тишина была желанной — после часов тяжелых занятий, после работ по хозяйству, —
— Хорошо, пусть так. Но больше не пугайте остальных.
— Ладно… Его высокопреосвященство еще не вернулся?
— Вернулся. Но подумайте, может ли он слишком часто приглашать вас к себе. Сколько в Тиаринской обители послушников?
— Шестьдесят два.
— Именно. И обычно они вообще не видят архиепископа. Разве что издалека. А если некий сеорийский мальчик зачастит к его высокопреосвященству, то что подумают остальные?
— Что это его сын? Брат Жан слегка шлепнул мальчишку по губам. Элграс обиженно надулся, сел и по-жеребячьи тряхнул головой.
— Следующий раз вы седмицу проведете в подвале за подобные речи.
— Я же пошутил…
— Это была дурная шутка, — отрезал монах. Старший воспитатель встал и прошелся по келье. Никаких поблажек послушнику Эрину не сделали, разумеется. Вся обстановка состояла из широкой деревянной лавки с тонким шерстяным одеялом, табурета и стола с подсвечником и кувшином для воды. В углу у двери был вбит крюк. Больше — ничего; беленые стены, усыпанный осокой пол. Однако ж, принц и здесь ухитрился навести свой порядок: стол подтащил к лавке так, что мог класть на него книгу или свиток, не поднимаясь с ложа, на табуретку накинул привезенный с собой из монастыря Святого Иллариона потрепанный плащ с золотым шитьем.
— Нет ли у вас затруднений в обучении?
— Есть. Я не хочу заниматься вместе с этими… — мальчик осекся раньше, чем брат Жан приготовился сделать ему очередной выговор за «ослов», «баранов» или «безмозглых неучей». — Любезными ровесниками, которые в своем блаженном неведении искушают меня нетерпением и скукой. В прошлом монастыре я уже выучил все то, что здесь будут изучать год!
— И вправду так? — удивился воспитатель. — Идите-ка сюда, дайте руку. Пальцы у послушника оказались длиннее, чем у брата Жана — пришлось пристраивать свою ладонь так, чтобы сошлись все кончики. Воспитатель попросил принца прикрыть глаза и принялся проверять его. Тепло, холод, простенькая мелодия знакомого всем с детства псалма… Элграс не ошибался, как ни пытался наставник его запутать — угадывал все, что у старшего на уме. Незаметно для сосредоточившегося мальчика Жан отодвинул руку, потом и вовсе убрал ее за спину, отшагнул. Запрокинутое напряженное лицо, едва двигающиеся губы…
— Волнение. Жадность. Ревность. Недоверие. Уныние. Радость. Похоть… — скулы слегка подернулись румянцем. — Скрытность. Стой! Попался, еретик! — юноша распахнул глаза, удивленно посмотрел на свою руку, потом на стоящего у самой стены наставника. — Вот, я же говорил!..
— Вы ни разу не ошиблись. Это не первый год обучения, а третий. И это говорит лишь о том, что теперь вы будете читать книги, изучать историю Ордена и помогать брату-скарбнику.
— Почему?!
— Потому, что скоро вы будете королем, а не расследователем.
— Я не понимаю, объясните! — взмолился мальчик, глаза подернулись дымкой слез.
— Возьмите себя в руки. Выпейте воды, сядьте. Я все объясню. Рассказ оказался долгим. Послушник Эрин не верил, спорил, убеждал, что с ним все будет не так, но, наконец, получив напоминание о запрете герцога Гоэллона, смирился. Под конец разговора у брата Жана пересохло в горле и начала кружиться голова; кровь молоточками стучала в виски, хотелось спать. Вместо того, чтобы спрятать свои чувства, он вновь взял принца за руку и позволил тому услышать.