Рефлексор
Шрифт:
– Где-то чего-то дует, что-то меняется, а у нас тишь да гладь, несокрушимая контора.
– Он опять глядел на мир сбоку, усталым понимающим взглядом.
Мимо, распутывая невидимую нить на паркете, проскользил Николай Семенович. Головы, само собой, не повернул. Сашка помрачнел. Стоять у урны и далее становилось неловко.
– Минут через сорок выходи, - бросил в спину Толик.
В комнате женщины брали на абордаж стол начальницы. Сашкиного прихода не заметили. Он заглянул через головы. Журнал был порядком затрепан, видно, прошел через
Сашка уселся за стол, вытащил листок бумаги, принялся рисовать чертиков. Те выходили не смешными, а совсем наоборот, угрюмыми и уродливыми. "Надо что-то делать, - подумал он, может, к невропатологу? Нет, не годится, узнают - от вопросов не избавишься, а главное, от сочувственных взглядов за спиной. Нет, надо самому". Он вспомнил, что где-то, у Толика или у Светки, видел тощенькую книжицу с приказующим названием "Учитесь властвовать собой". Хорошо бы! Но Сашка знал, что эта книжка и ее советы - для тех, кто и так умеет властвовать собой, а у него ничего не получится, самое большее, на два-три денька впряжет себя, но дольше не выдюжит.
– Ну, вижу - работа на износ!
– в комнату заглянул начальник.
Женщины порхнули от стола - абордаж был отложен до лучших времен. Журнала и след простыл.
– Да вот, ставлю задачи...
– заулыбалась завсектором.
Николай Семенович одобрительно склонил голову, немного постоял, подошел к Сашке. Тот уже листал какую-то инструкцию, а про себя гнал начальство из комнаты куда подальше. Но Николай Семенович не спешил подчиниться мысленному приказу. Лишь убедившись, что аудитория, по-видимому, созрела, он кашлянул пару раз, набрал в грудь побольше воздуха:
– Ну все, нас, кажется, обошли...
– Ура, - прошептала из-за своего стола завсектором.
– ...да, штаты отстояли, я же неоднократно констатировал - только дифференциальный подход во главу угла, вот так!
Сашка новость принял равнодушно. Да и какая это для него новость, даже если бы и сократили кого-то - не беда. Любое сокращение выливалось в перепихивание сокращенного из отдела в отдел и, как правило, возвращение восвояси. Но и это для многих было жизнью - кипели страсти, все бурлило, институт оживал.
Палец Николая Семеновича завис в полуметре от Сашкиного носа:
– Кстати, сколько у тебя сейчас?
Будто не знает! Сашка ничего, кроме пальца с блестящим холеным ноготком, не видел. Вот дернуть бы сейчас за него! Или нет, лучше линейкой наотмашь, мол, по какому праву в меня пальцем тычешь?! Он опустил глаза, голос задрожал, как обычно:
– Сто шестьдесят.
Николай Семенович сделал удивленное лицо. Настолько удивленное, что можно было подумать, он ожидал услышать; триста, четыреста, но уж никак не названную сумму.
– М-да-а, ничего, к новому году сынтегрируем что-нибудь, - начал он несколько неуверенно, а закончил на мажоре: - Бумагу я подал, а там - как решат, - он мотнул головой в неопределенном
Сашке бы радоваться, благодарить. А он сидел как оплеванный, даже над стулом не приподнялся, слова к языку прилипли. Только кивнул. И почувствовал, что кожу у висков начинает жечь. Ну почему он вечно должен быть кому-то благодарен, ну за какие такие грехи?!
– От радости в зобу дыханье сперло?
– Начальник, кроме всего прочего, был шутником и постоянно подчеркивал свой демократизм, не деликатничал - мол, все мы, ребята, из одного котелка кашу хлебаем. Кому-то нравилось.
– Спасибо, - выдавил Сашка, жалея, что под рукой нет ничего тяжелого. А если б и было? Нет, обмяк и растекся по стулу - хоть плачь, хоть смейся, прямо гипноз какой-то. Ведь не подхалим, не карьерист, чего дрожать! Да и не дрожат те, уж кто-кто, а они себя чувствуют уверенно. И нужна ему эта прибавка, ну повысят, а потом не денешься никуда, на крючке, знай себе вечное спасибо в сердце носи, а лучше на языке. Сашка вскипал. Но кипенье это не придавало сил, а, напротив, лишало их, мутило ум.
– Николай Семеныч, а остальным?
Глупее вопроса он задать не мог. Почувствовал, как напряглись, одеревенели спины у сидящих впереди женщин. Но Николая Семеновича не собьешь.
– Каждому по заслугам, как и было сказано - дифференцированно, никого не обойдем!
– заявил он во всеуслышанье и пошел к двери.
Провожал начальника восторженно-приглушенный гул. Но только дверь захлопнулась, оживление стихло и тишина, непривычная, тяжелая, повисла в комнате.
– Как там решат...
– вяло проговорила завсектором, вздохнула, добавила: - А я за тебя все равно рада.
И Сашке стало совсем плохо. Он почувствовал себя полнейшим ничтожеством, втянул голову в плечи.
– Да чего раньше времени говорить?
– Старался, чтоб слова звучали беззаботно. Но сам уловил фальшь.
Женщины вернулись к столу с журналом.
"Рада она! Теперь будут языки чесать, тема подходящая, мрачно давил себя мыслями Сашка, - втихаря изведут". Он разорвал в клочья бумажку с чертиками. Швырнул комок в корзину под столом, задел ее рукой - и прессованная пластмассовая пустышка перевернулась, вывалила из себя содержимое, накопленное за неделю. "Вот зараза!" - разозлился на нее Сашка. Стал собирать мусор, перепачкал руки, раскраснелся. На него не смотрели - и то хорошо. Пошел в туалет, отмываться."
За дверью с сигаретой в зубах стоял Толик. "Этот уже здесь, бездельник, - подумал Сашка о приятеле, - за день пачки три, небось, высаживает!"
Толик заулыбался, повел рукой:
– Погляди-ка...
Сашка уставился на стенку - проплешина в кафеле разрослась: с утра не хватало четырех плиток кофейного цвета, а сейчас и не сосчитать сразу, не меньше десятка. Навряд ли плитки выпали сами.
– Да не туда, вот же.
– Палец Синькова целился в сушилку.
– Ну дают!
– Голос подрагивал от смеси восторга и возмущения.
– Мастера!