Реформатор
Шрифт:
«Чтобы получилось СССС?» — спросил Никита.
«Союз Советских Социалистических… Сволочей? — предположил Савва. — Или… Снов? Хотя, где Снов, там и Сов».
Набережная между тем уже сияла поблизости сквозь кипарисы и пальмы. Вдруг светлая ультразвуковая тень с желтыми вкраплениями скользнула над самой головой Никиты, обдав его озоном. То была… сова, держащая курс на дендрарий. Никита подумал, что Союз Советских Социалистических Снов и Союз Советских Социалистических Сов имеют равные права на существование.
С
Зачарованный, Никита забыл про народ, брата, СССР, сны и сову.
По размеченной редкими огоньками канатной дороге ползли темные кабинки. Казалось, наверху они присоединяются к черному небу, а огоньки — к звездам. Никита вдруг вспомнил виденную на экскурсии в Воронцовском дворце гравюру, изображавшую первых христиан, отважно выходящих на арену римского цирка к голодным диким зверям. Он подумал, что, по всей видимости, на сверкающей, пенящейся шампанским, утопающей в аттракционах набережной их с Саввой встретят не лучше.
Нечего и думать было подцепить кого-нибудь здесь, равно как и в дискотеке «Зевс», где таинственным образом распространявшаяся на Савву ненависть к СССР хоть и смягчалась (смазывалась) кошмарной музыкой, тем не менее, имела высокие шансы материализоваться. Прямо на глазах Никиты и Саввы кавказского обличья человека как моллюска отлепили от девушки, да и от души отметелили в углу ногами, после чего тот на четвереньках выполз вон.
Решив, что Никита ему мешает, а может, не желая травмировать брата сценой изнасилования (другой возможности продлить существование СССР, похоже, не оставалось), Савва взялся проводить его до Дома творчества.
Двинулись темными пляжами вдоль вкрадчиво лижущего песок моря. Лунный, отражающийся от воды свет, превращал все вокруг в серебро. Черное, расплавленное, ночное, оно вливалось в глотку приговоренного СССР.
Тут-то из решетчатого монолита поставленных на попа шезлонгов и лежаков и прошелестело: «Я знаю, чего ты хочешь, сынок, иди сюда, не пожалеешь!»
«Лучше ты выбирайся», — упавшим голосом произнес Савва, настолько, мягко выражаясь, не юн и не свеж был голосок, настолько очевидно было, что ничего мало-мальски пристойного из решетчатого монолита поставленных на попа шезлонгов и лежаков появиться не сможет.
Действительность, однако, превзошла самые страшные ожидания.
Худая и плоская (как лежак) старуха со свисающими на манер живых змей седыми космами была, по всей видимости, ровесницей СССР, но может и старше. К тому же вся она была в сырых
Никита вцепился брату в рукав.
СССР не заслуживал такой жертвы.
Ничто на свете не заслуживало такой жертвы.
Но по бледному лицу, сжатым в ниточку губам Саввы понял, что тот принял решение.
И было то решение в пользу СССР.
«Деньги вперед, — мрачно потребовала старуха, приводя в горизонтальное положения лежак, — знаю я вас, молодых, быстроногих».
«Сколько?» — достал из кармана бумажник Савва.
«Сто, — усмехнулась старуха. — Сегодня ты все равно больше никого не найдешь, сынок».
«Почему?» — поинтересовался Савва, отсчитывая сиреневые с бледным, как голодный вампир Лениным, двадцатипятирублевки.
«Потому что нет способа вернее снискать нерасположение судьбы, нежели истово, а может, неистово служить обреченному делу, — объяснила старуха. — Как впрочем, — вдруг растворилась в лежаках и шезлонгах, но тут же вновь материализовалась с растрепанной книжкой в руках, — нет и способа вернее снискать ее стопроцентное расположение. Вот только»… — замолчала, задрав жуткую голову к небу.
Никите показалось, что она сейчас завоет, как волчица. Но она молчала, поэтому Никита тоже посмотрел в небо. Черное и прозрачное, оно как будто летело вниз — в серебряный тигель, роняя как слезы звезды. Никита вспомнил, что вторая половина августа — самый звездопад. И еще подумал, что звезд падает больше, чем желаний, которые он (даже чисто теоретически) может загадать. Тем не менее, все же загадал единственное, поймав взглядом рой разнотраекторно, но однонаправленно — вниз — падающих звезд.
«Вот только, — повторила, опустив голову, старуха, — это будет расположение за вычетом счастья, сынок. Потому что невозможно быть счастливым в жизни, которую хочешь переделать, то есть в жизни, в которую не веришь».
«Что же тогда остается?» — глухо спросил Савва.
«Пустота, — ответила она, — внутри которой есть все за вычетом… жизни».
«Ты полагаешь, что воля — это пустота?» — удивился Савва.
«Воля — парус, — сказала старуха, — но ты ведь не станешь отрицать, что главное — ветер, который наполняет парус».
«А еще главнее то, что насылает ветер», — уточнил Савва.
«Вот только этот ветер, — глаза старухи вдруг блеснули в темноте, как падающие звезды, — всегда уносит, выдувает счастье. Ты бы отступил, сынок, — вдруг с материнской какой-то тоской произнесла она, — у тебя еще может получиться нормальная жизнь. Не стоял бы ты на этом ветру».
«А может, — неестественно рассмеялся Савва, — жизни нет? А только один ветер?»
«Жизнь есть, — возразила старуха, — но ее надо долго и трудно искать. Она как… невидимый родник под камнем».