Reincarnation банк

Вилько Надежда

– Чему Вы учитесь в Оксфорде? – спросила она.

– Философии, истории наук. Сейчас географии.

– Географии? – переспросила Таня.

– Истории географии, – пояснила Ноэми, – как науки. Методология и прочие материи… – она улыбнулась. – Хотите, я принесу Вам географию Страбона, почитаете перед сном?

Таня усмехнулась. Антонио Альберти пригласил ее на обед, он не предлагал ей оставаться здесь до завтра.

– С удовольствием, – сказала она, – это тем более кстати, что я не захватила снотворного. – И она поправила шелковый плед, прикрывавший ее колени.

* * *

Зачерненное, аккуратно подсвеченное двумя матовыми круглыми лампами зеркало льстило.

Тане нравилось свое отражение в этом зеркале, надев синее платье и приведя себя в порядок, она продолжала сидеть перед ним. Часов у нее не было, и ей казалось, что уже поздно, что уже больше семи, что Ноэми опаздывает.

Ноэми вошла с улыбкой. В белом свободном платье из легкой материи, подпоясанном черным бархатным пояском, с распущенными, блестящими, как шелк, волосами, она была хороша, как картинка. Она положила на стол толстую книгу в кожаном переплете, подошла к зеркалу и спросила, поглядывая на Танино отражение: – Вы любите синее?

– Не очень, но оно мне идет.

Ноэми, по-видимому, осталась довольна собою и сравнением своего отражения с Таниным. – Оно Вам идет, – подтвердила она и снова подошла к столу. – Вот книга, и я принесла кое-что еще, если хотите… Вы сказали, что забыли снотворное.

Маленькая бутылочка, похожая на те, в которых хранят гомеопатические горошины, на две трети была полна прозрачной, как вода, жидкостью.

– Что это?

– Ничего особенного, это снотворное. Разведите в стакане воды или сока и выпейте на ночь, только не смешивайте с алкоголем и не лейте больше половины! Будете спать и видеть прекрасные сны.

– Это не… наркотик? – подозрительно спросила Таня.

– Вроде того, – немного замялась Ноэми, – но совершенно безвредный.

«Еще не хватало, – подумала Таня, – совершенно безвредный коньяк и совершенно безвредный наркотик… пьянство и наркомания в один день».

– Спасибо, – сказала она и задвинула пузырек за географию Страбона так, что он оказался между книгой и вазой с ярко-красными цветами. Цветы были незнакомы Тане; их крупные, глянцево блестящие лепестки выгибались назад и чуть закручивались на концах, очень длинные, цвета охры, тычинки торчали в разные стороны, как лапки насекомых, – цветы были похожи на каких-то экзотических бабочек.

– Как это называется? – спросила она.

– Это настой гриба… – и Ноэми произнесла длинное латинское название.

Таня в недоумении посмотрела на нее, потом рассмеялась. – Я про цветы спрашивала, не знаете ли Вы, как называются цветы?

– Не знаю, но… – Ноэми вдруг отколола от своего платья маленькую золотую булавку, похожую на стилизованную букву «z», сорвала цветок, подошла к Тане и как-то уж очень серьезно заглянула ей в глаза:

– Вы позволите? Будет красиво. – И, не дожидаясь ответа, стала прикалывать цветок к Таниному платью чуть ниже левого плеча. Закончив, она отступила на шаг и полюбовалась на свою работу.

– Вы сможете спросить у кого-нибудь другого, как он называется. Только смотрите, чтобы пыльца не осыпалась, – добавила она, – испачкает.

В этот момент она выглядела озабоченным ребенком, полным нестерпимого любопытства к неожиданной гостье.

Таня очень ласково улыбнулась ей. – Я буду осторожна.

Таня помнила, что лифты были недалеко – несколько шагов и они свернули в широкий коридор, где между дверьми лифтов лепились к стенам, раскинув белые мраморные руки, запомнившиеся ей фигурки, не имеющие лиц. На их раскрытых ладонях лежали светящиеся виноградные гроздья. Таня подняла голову: высокий потолок был бел и чист.

– Смотрите, – Ноэми оторвала ее от созерцания потолка. Она нажала на кнопку лифта, и свет в светильниках стал вдруг меняться, виноградные кисти покраснели, пожелтели, потом стали чуть зеленоватыми. Это продолжалось до тех

пор, пока не подошел лифт. Когда дверцы его раскрылись, все светильники, кроме двух, горевших красным цветом по обе их стороны, снова стали белыми.

– Я здесь только второй день, – весело сказала Ноэми. – А Вы вообще еще ничего не видели, Вам непременно надо посмотреть на часы, и на пруд, и на гобелены. Тонио всегда что-нибудь придумывал, он всегда дарил мне удивительные игрушки! Вы давно с ним знакомы?

Они спускались в лифте, сидя рядом на красной бархатной скамейке, и всю эту тираду Ноэми выпалила единым духом, заглядывая Тане в глаза.

– Не очень, – с улыбкой отозвалась Таня.

– Удивительно, как он все это построил, правда?

«И, главное – зачем?» – кивнув в ответ, подумала Таня. Вспомнилась какая-то неизвестно кем и неважно написанная повесть, где кто-то приезжает работать на какой-то остров и знакомится там с неким пожилым загадочным джентльменом, человеком баснословно богатым, о котором ходят темные слухи. С героем начинают происходить необъяснимые вещи: он попадает в сложные интригующие ситуации, ввязывается в странные, множественные отношения с женщинами, с мужчинами, но каждая опасная ситуация расплывается в самый критический момент, не происходит решительно ничего, даже секса. Герой сотни раз решает бросить всю эту чепуху и уехать, но не уезжает – его удерживает любопытство. Нелепости громоздятся одна на другую, и проанализировав в какой-то момент происходящее, в особенности неблаговидность своей роли во всем хитросплетении событий, герой проникается непреодолимым отвращением к самому себе и вешается. Потом оказывается, что загадочный пожилой джентльмен разыгрывал спектакль с нанятыми актерами, такое у него было хобби. Но Таня никак не могла вспомнить психологической подоплеки поступков эксцентричного джентльмена. «Столько чепухи навспоминала, и все без толку… – и подумала почему-то: – Скручивать из их желтых штор веревки и вешаться я не собираюсь».

Задумавшись, Таня не заметила, на каком этаже они вышли, хотя дала себе слово как можно скорее научиться ориентироваться в этом странном здании без окон. Она дала себе это слово еще до того, как Альберти сказал: «Не пытайтесь отсюда убежать – заблудитесь». Ориентировалась же она всегда и везде плохо. Они попали в небольшой зал, с трех сторон окруженный стеклом, из-за которого лился яркий голубоватый свет, в первую минуту показавшийся Тане дневным. Но свет не был дневным, не мог быть; день уже кончился. По ту сторону стеклянной стены стояли пальмы, и тени их сквозь стекло ложились на светлый мозаичный пол и подрагивали, будто снаружи дул легкий ветерок. Никакого другого освещения в зале не было и он казался уютным затененным прибежищем в солнечный день. Здесь стояли обитые шелком длинные диваны, два из них помещались друг против друга, они почему-то целиком были заняты сидящими, тогда как на остальных гости расположились гораздо просторнее. «Ну да, – подумала Таня, увидев, что стол между этими двумя диванами заставлен подносами и вазами с фруктами, тогда как на остальных столах стояли только вазы с цветами, – цветов они не едят». Проходя мимо роскошных чайных роз, она наклонилась, быстро сорвала один лепесток, сунула его в рот и в этот момент увидела, что на нее, улыбаясь, смотрит Антонио Альберти. Он стоял в небольшой группе мужчин и женщин у четвертой, не стеклянной стены между двумя раковинами-фонтанами и, встретившись взглядом с Таней, пошел навстречу ей и Ноэми. Двигался он как-то удивительно деликатно, Тане пришло в голову, что что-то в его походке не вяжется с тем образом, который она успела запомнить и додумать за короткое время их знакомства. В одной руке он держал бокал с красным вином, и она подумала, что, может быть, он просто боится расплескать вино.

Конец ознакомительного фрагмента.