Рекуперация
Шрифт:
Потерянный бандит, так просто попавшийся на рассказ "залётного фраера", сидел в наручниках, злобно зыркал по сторонам и внимательно вслушивался в голос оперативника, монотонно перечисляющего для протокола криминальные вещдоки. Тут подъехал автобус. Когда бандита грузили, разглядел улыбающегося Петрушевского. Злобно плюнул и собрался что-то добавить на словах, но чекист ловко сунул тому в под дых, Балабан затих. Старший группы захвата расписался, забрал рапорт участкового. Милиционеры на газике рванули в отделение, а чекистский десант бодро погрузился в автобус. Серебряков, задержанный Балабан, Петрушевский и остальные тронулись в родные пенаты на Литейный, 4. Часть плана сработала, осталась вторая - самая главная фаза операции.
– Как прошло?
– поинтересовался полковник. Он, естественно, умолчал о перехваченном вызове прослушки. Звонок вызов адресован на телефон заместителя ОЛИБ, старшего лейтенанта гозбезопасности Соболева. Неизвестный сообщал, что посылка доставлена, а спустя несколько часов изъята. В сообщении указывались приметы Чистякова. Другими словами, предатель страховался через подставное лицо, в намерениях Соболева полковник больше не сомневался.
– Всё нормально, добрался на трамвае без происшествий.
– Чистяков улыбался, ни тени волнения на лице.
– Так я пошёл?
– Давай, всё по плану. Мы за тобой, только следователя дождёмся.
Посмотрел вслед Чистякову и недовольно хмыкнул: всё этому поганцу нипочём, мы для него вчерашний день, открытая книга...
Наконец подъехал следак. Серебряков и сопровождающие энергично двинулись на территорию института, предъявив на проходной грозные удостоверения сотрудников Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР.
11. Соболев. Финита
Утро не задалось. Мучило нехорошие предчувствие, вдогонку к этому болела голова, что для двадцативосьмилетнего учёного было не характерно.
– Витя, завтракать садись, - Нина Георгиевна Соболева с тревогой поглядывала на хмурого сына, на генном уровне улавливая тревожное настроение сына.
– Спасибо, мама. Только кофе и покрепче, ладно. Не смотри так - всё у меня нормально.
Молодой учёный и по совместительству сотрудник КГБ, изучающий не только природу времени, но и необъяснимое до настоящего времени явления - возникновение в обществе развитого социализма странных личностей, "туристов". Так их окрестили в подразделении, занимающимся всякими временными аномалиями, отделе. С одним из "туристов" Соболев был знаком и подружился, после того, как попаданец вытащил чекиста из под колёс "взбесившегося" грузовика. Сегодня самый непростой день за всю карьеру учёного - кардинальная перемена в работе лаборатории, которой Соболев отдал последние шесть лет научной деятельности.
Соболев привык, пока трамвай медленно плёлся по Кондратьевскому проспекту обдумывать рабочие вопросы: задания сотрудникам, систематизацию и анализ испытаний, разборы у заведующего лаборатории Дооса, да доклады своему непосредственному начальнику полковнику Серебрякову. Но сегодня, Виктор Сергеевич вновь прогонял схему своего авантюрного и жестокого плана, который раз и навсегда изменит его жизнь и деятельность ОЛИБ. За скобками стоял моральный аспект от акции задуманной как авария. Соболев не задумывался с какого времени весь идейно-политический задел ревностного комсомольца, строителя самого совершенного в мире общества с его незыблемым кодексом строителя коммунизма, вдруг дал сбой. Отчего на первое место вышла жестокая карьеристская цель, умысел прибрать к рукам бразды правления секретной лаборатории, подчинить ход исследований своим планам.
Ему надоела опека, палки в колеса его инициативам, сомнения в компетенции, особенно после скандала с любовницей Дооса, когда тот во всеуслышание объявил его научной посредственностью, припечатав
Сдулся и потух полный ненависти яростный выброс Дооса. Сегодня любовника Колывановой, биолога, заведовавшей всей подопытной живностью лаборатории, ждёт куда как весомей сюрприз. Останутся в прошлом все эти дрязги, рабочий роман, корпоративные посиделки с возлияниями и прочее дерьмо, отвлекающее от настоящей работы, подлинными исследованиями, решительно приблизившими монтаж прототипа машины времени. ОЛИБ под его руководством, а не депортированного во время войны немца.
Злость вновь затмила сознание чёрной волной, потушив, редкие блёстки здравого смысла, сострадания и жалости. Доос оставался не просто коллегой-соперником, а на голову превосходившим Виктора Сергеевича новатором и учёным, но Соболев боялся в этом признаться. Уверенность в безупречности плана теракта, а главное последствий расследования, гасила искорки сомнений и страха. Соболев рассуждал следующим образом: два ключевых свидетеля просто не смогут убедить следователей и членов комиссии о виновности кадрового сотрудника КГБ. Сама абсурдность пояснений Чистякова и Петрушевского о причастности заместителя начальника ОЛИБ, отводила подозрения на других лиц, и в первую очередь, на Дооса, у которого должны найти спрятанный компромат, да ещё какой! Чистяков будет твердить о рядовом задании, которое исполнял много раз - доставке в лабораторию посылки от смежников с уникальными запчастями для экспериментальной установки.
Петрушевский, посвящённый в план Соболева, будет молчать до конца, отлично понимая, что чистосердечное признание приведёт его в психушку или в камеру блока смертников. У этого парня мозги из двадцать первого века, осмысление акции проходит в заданном Соболевым ключе - всё во благо науки. Встряхнуть ОЛИБ, якобы технической неисправностью газовода, убедить высокое начальство в ограниченном финансировании проекта и мер техники безопасности. А главное - вишенка на торте, Генрих Иванович, якобы сотрудник Bundesnachrichtendienst - службы внешней разведки Германии (анонимка о причастности Дооса лежит в сейфе Серебрякова). Пусть ищут, доказывают, Соболев тут ни при чём и тихо будет ждать своего часа.
Углублённый в свои мысли Соболев не заметил "особый" взгляд мужчины, читающего книгу Достоевского "Преступление и наказание. Конечно в школе КГБ, Виктор Сергеевич проходил дисциплины негласного наблюдения, отлично помнил ветерана 7-го управления КГБ СССР, читавшего лекции. Но молодой учёный был далёк от романтики "наружки" или "сбрасывании хвоста". Ему больше нравились оперативная психология, способы воздействия на подозреваемых и несколько десятков часов, отведённых на спецподготовку по рукопашному бою. Между тем мужчина сошёл на ближайшей остановке. Соболев не мог видеть, как поклонник Достоевского пересел в невзрачный "Москвич"и по рации передал: "Объект движется по маршруту. Принимайте на остановке "Кантемировская улица". На Кантемировской в трамвай заскочила молодая парочка, скользнув взглядом по ничего не подозревающему объекту, устроились рядом с кондуктором и весело щебетали до конца маршрута Соболева. Парочка выскочила вслед и проводила старшего лейтенанта до проходной института.
Соболев погрузился в рутину работы ОЛИБ: запланированные опыты, заполнение журнала, ничего не значащие фразы с сотрудниками, решение отдельных вопросов в кабинете Дооса, перерыв на обед и прочее. После обеда в лаборатории появился как всегда весёлый и легкомысленный Чистяков. Лаборанта любили за незлобивый и общительный характер, способность балагурить по поводу и без, за глубокое знание темы разработок. Как и Соболев, Чистяков окончил физмат университета с красным дипломом и появился в лаборатории почти одновременно с будущим чекистом. Виктор Сергеевич поглядывал на часы. Пора. Решительно направился к Феде Чистякову, ковырявшемуся в электронном блоке установки.