Реквием
Шрифт:
Царь, которого звали Соломон, молча выслушал обеих женщин и наконец объявил, что принял справедливое решение.
— Мы разрубим младенца напополам, — сказал он, — и каждая получит свою часть.
Женщины согласились с этим, и вперед выступил палач и топором разрубил ребенка ровно надвое.
Ребенок и вскрикнуть не успел, а матери смотрели, и на полу дворца осталось пятно крови, которое невозможно было ничем смыть…»
Мне было лет восемь-девять, когда я впервые прочла эту историю, и она меня поразила. Я долго потом не могла выбросить из головы несчастного
Вот чем так замечательна эта история. Она настоящая. Я что, собственно, имею в виду: даже если этого на самом деле не было — а про раздел «Легенды и жалобы» постоянно спорят, насколько он исторически достоверен, — она показывает мир в истинном свете. Помнится, я чувствовала себя в точности как тот ребенок: разорванной надвое чувствами, раздираемая между привязанностями и желаниями.
Таков мир болезни.
Таков он был для меня, пока меня не исцелили.
Через двадцать один день я выйду замуж.
У моей матери такой вид, словно она вот-вот расплачется, и я почти надеюсь, что это и вправду произойдет. Я видела ее слезы два раза в жизни: однажды, когда она сломала лодыжку, и еще — в прошлом году, когда она вышла и обнаружила, что протестующие перелезли через ворота, повыдергивали траву на газоне и разломали на куски ее прекрасную машину.
В конце концов мать просто говорит:
— Ты чудесно выглядишь, Хана. — А потом добавляет: — Хотя оно немного широковато в талии.
Миссис Киллеган («Зовите меня Энн», — жеманно улыбаясь, предложила она на первой примерке) медленно кружит вокруг меня, подкалывая ткань и подгоняя формы. Она высокая, с поблекшими светлыми волосами и измученным лицом, словно за годы работы проглотила множество иголок и булавок.
— Ты точно хочешь короткий рукав?
— Точно, — отвечаю я в тот самый момент, когда мама произносит:
— Вы думаете, они выглядят слишком по-молодежному?
Миссис Киллеган — Энн — экспрессивно взмахивает длинной костлявой рукой.
— Целый город будет смотреть, — говорит она.
— Вся страна, — поправляет ее мать.
— Мне нравятся эти рукава, — выдавливаю я и едва сдерживаюсь, чтобы не добавить: «Это моя свадьба». Но это уже нельзя считать правдой. С тех самых беспорядков в январе и смерти мэра Харгроува. Теперь моя свадьба принадлежит народу. О ней все говорят уже несколько месяцев. Вчера нам позвонили из Национальной службы новостей и спросили, можно ли им будет пустить отснятый материал или прислать свою группу, дабы заснять церемонию.
Сейчас стране нужны символы, больше чем когда бы то ни было.
Мы стоим перед трехстворчатым зеркалом. Нахмуренное лицо матери отражается в нем в трех разных ракурсах.
— Миссис Киллеган права, — произносит она, коснувшись моего локтя. — Давай посмотрим, как оно будет смотреться с рукавами три четверти, хорошо?
Я понимаю, что спорить бессмысленно. Три отражения кивают одновременно. Три одинаковые
Но девушка в зеркале — не Хана Тэйт. Она — Хана Харгроув, будущая жена будущего мэра, символ всего правильного в исцеленном мире.
Пример и образец для всех.
— Давайте-ка посмотрим, что у меня еще есть, — произносит миссис Киллеган. — Попробуем нарядить тебя в другом стиле, чтобы ты сравнила.
Она скользит по потрепанному серому ковру и исчезает в кладовой. Сквозь открытую дверь я вижу десятки платьев в пластиковых чехлах, покачивающихся на стойках для одежды.
Мать вздыхает. Мы провели здесь два часа, и я уже чувствую себя чучелом — будто меня набили соломой, насадили на кол и зашили на живую нитку. Мать устраивается на выцветшей скамеечке для ног рядом с зеркалами и чопорно кладет сумочку на колени, чтобы она не коснулась пола.
Магазин свадебных нарядов миссис Киллеган всегда был лучшим в Портленде, но и на нем отчетливо сказались последствия беспорядков и меры правительства по закручиванию гаек. Сейчас практически у всех стало хуже с деньгами, и это заметно. Одна из лампочек над головой перегорела, и в магазине пахнет затхлостью, словно тут не убирают как следует. На стене обои вспучились от сырости, а раньше я заметила большое коричневое пятно на одном из полосатых диванчиков. Миссис Киллеган заметила мой взгляд и небрежно бросила на диванчик шаль, чтобы прикрыть пятно.
— Ты действительно чудесно выглядишь, Хана, — говорит мать.
— Спасибо, — благодарю ее я. Я знаю, что я чудесно выгляжу. Может, и звучит самовлюбленно, но это правда.
Это тоже изменилось с момента моего исцеления. Когда я еще не была исцелена, я никогда не чувствовала себя красивой, даже когда люди говорили мне об этом. Но после исцеления стена во мне рухнула. Теперь я вижу, что да, я просто и бесспорно красива.
И меня это больше не интересует.
— Ну вот. — Миссис Киллеган появляется из кладовки, неся несколько платьев в чехлах. Я подавляю вздох, но недостаточно быстро. Миссис Киллеган касается моей руки. — Не волнуйся, дорогуша, — говорит она. — Мы найдем идеальное платье. Мы ведь здесь ради этого, не так ли?
Я изображаю улыбку, и красивая девушка в зеркалах изображает ее вместе со мной.
— Конечно, — отвечаю я.
Идеальное платье. Идеальная пара. Идеальная счастливая жизнь.
Идеальность как обещание и заверение в том, что мы не ошибаемся.
Магазин миссис Киллеган находится в районе Старого порта, и, когда мы выходим на улицу, я чувствую знакомый запах водорослей и старого дерева. День солнечный, но с залива дует холодный ветер. Лишь несколько лодок покачиваются на воде — в основном рыболовецкие суденышки или серийные яхты. Издалека заляпанные птичьим пометом деревянные причалы кажутся тростником, вырастающим из воды.