Реквием
Шрифт:
========== Глава I ==========
Резкий запах лекарств ударяет в нос, я всё ещё не решаюсь открыть глаза, но обстоятельства вынуждают меня. Белый холодный свет электрической лампы больно режет не отвыкшие от темноты глаза. Где я?
Несколько минут я не могу ничего понять. Меня окружают чистые белые стены, сверху покачиваясь из стороны в сторону, весит лампа, я лежу на кушетке, укрытая серовато-голубым лёгким одеялом.
Попытка подняться и осмотреться не увенчалась успехом, я оказалась связана по рукам и ногам. Меня охватила паника, я
На шум, через металлическую дверь в другом конце комнаты вбежали два человека в белых халатах, лица их я разглядеть не успела как ни старалась. Люди в мгновение настигли меня и схватив за руки, вкололи что-то.
По телу разошлась жгучая боль, но ни двинуться, ни закричать я не смогла, в глазах всё помутнело и сознание пропало. Удивительно, но я чувствовала ход времени, могла даже предположить, что лежу уже больше часа, но как бы не силилась не смогла даже открыть глаз.
Лежать в таком состоянии было невыносимо, тело просило движения, но мозг отказывался с ним сотрудничать, отчего по мышцам проходили болезненные спазмы. Наконец, после долгих нестерпимых мучений я открыла глаза.
На удивление руки мои были развязаны. Слева на низком стуле сидел отец — лицо его было бледным, под глубоко сидевшими глазами можно заметить ужасные синяки, он оброс обильной бородой, руки его тряслись.
— Ну, привет, — он пыталась начать весело, но тихий дрожащий голос всё выдавал.
— Я так и не доехала домой, — я поднялась на локтях и непонимающе уставилась на него. — Что произошло? Где Семён?
После моих слов отец переменился в лице, его будто заставили вспомнить что-то плохое и страшное.
— Леночка, — он провёл сухой холодной рукой, по моей ладони. — О чём ты говоришь?
— Я ехала домой из института, — я силилась вспомнить, что со мной произошло до всего этого. — На остановку приехал автобус, четыреста десятый, а там был Семён. Семён сказал, что знает, как вернуться в лето, вернуться в «Совёнок» и всё исправить.
Отец пытался держаться, хотя по лицу было видно, что он готов разрыдаться сию же минуту. Это было странно, так как он даже в самых экстремальных ситуациях был абсолютно спокоен.
— Ты что, ничего не помнишь? — Он старался улыбаться, но улыбка была тяжёлой и печальной.
— Что не помню?
— Или тебе надо отдохнуть? — Он внимательно посмотрел в мои глаза. — Ты, наверное, слишком ослабла.
— Что я не помню?!
— Ладно, — мужчина вздохнул и начал. — Когда мы вернулись из института, то тут же уехали из лагеря назад в город. Я замёл все следы, которые указывали на твою причастность ко всему произошедшему и к счастью всё обошлось.
— Верно, — я кивнула головой. — Потом ты отправил меня в Ленинград, учиться.
— Нет, Лен, — коротко изрёк он. — Ты начала искать Семёна, бредила по ночам, спрашивала про
— Да, но это продлилось недолго, всего пару недель.
— Месяц, — подытожил он. — Затем, когда твои поиски не увенчались успехом, ты стала сама не своя. Ты разговаривала сама с собой, пела что-то, а потом…
— Ну! — Я что есть мои выдавила из себя крик.
— Сначала ты попыталась утопиться, я чудом тебя вытащил, — отца передёрнуло. — Во второй раз ты решилась вскрыть себе вены, скорая приехала вовремя, хоть ты и потеряла много крови.
— Всё было не так, — я не верила своим ушам. — Я училась в институте, вступила в комсомол, проходила собеседование пионервожатой!
— Тебя перевели в психиатрическую больницу, — он обвёл комнату руками. — Тут ты пролежала последний месяц в полной несознанке, сегодня ты наконец очнулась. Кстати, ты потеряла это, когда тебя везли в больницу.
Отец протягивал мне тот странный телефон, который подарил мне Семён ещё летом в том самом институте.
Я не верила своим ушам, я прожила такую странную, порой несчастную жизнь, но всё-таки это была жизнь. Теперь же оказывается, что всё это были лишь мои галлюцинации, сон, бредни! И та последняя поездка в автобусе, найденный Семён…
Железная дверь снова отворилась и в палату зашёл невысокий пожилой человек в белом халате и в очках с чёрной оправой. Он внимательно посмотрел на нас и добро улыбнувшись, заговорил с нескрываемым еврейским акцентом.
— Дорогой товарищ, давайте-ка не будем мешать молодой девушке отдыхать, — он взял непонимающего ничего отца под руку. — Ей таки нужен отдых. Знаете, моя мама говаривала, что после болезни больше всего раздражают родственники.
— Но, — отец смотрел на меня испуганным взглядом.
— Она жутко не любила мандарины, — человек всё дальше уводил его. — И когда мы с моим братом Яковом таки приходили к ней, она прикладывала руку ко лбу и говорила: «Почему больная женщина не может побыть в покое».
Голоса их удалились за дверью, а я вновь осталась наедине с скрипящей лампой под потолком и холодными белыми стенами. Больше всего мне хотелось наглотаться таблеток, которые стояли на небольшой тумбочке слева, но даже этого была сделать не в состоянии.
Теперь я была просто ненужной, не знала, что мне делать дальше. Как снова начать жить, если всё уже потеряно? Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но вместо этого лишь погружалась в воспоминания о прежней жизни.
Через пару минут мой покой снова нарушил скрип открывающейся двери. В палату вошла высокая молодая девушка, лицо её было невыразительное и серенькое, потому она старалась как можно сильнее подчеркнуть его косметикой, отчего макияж её выглядел пугающе.
Она несла с собой железный поднос с тарелкой макарон по-флотски и стакан с чаем. Не уверена, что хотела есть, но была убеждена, что углеводы сейчас не повредят. Девушка поставила поднос на стол и села напротив, нацепив на лицо раздражающую улыбку.