Ремесло
Шрифт:
Прекрасная Эллен! Вы оказали мне большую честь! Ваши переводы – ужасны, но, я думаю, они станут лучше. Мы вместе постараемся…
Загадочный Котельников
Нас познакомили в одной литературной компании. Затем мы несколько раз беседовали в коридоре партийной газеты. Бывший суворовец, кочегар, что-то пишет… Фамилия – Котельников.
Свои рассказы он так и не принес, хотя мы об этом уславливались.
Теперь мне кажется, что я его сразу
Зачем я рассказываю о Котельникове? Это выяснится чуть позже.
Все рушится
Однажды Котельников попросил на время мои рассказы.
– У меня есть дядя, – сказал он, – главный редактор эстонского Кинокомитета. Пусть ознакомится.
– Пусть.
Я дал ему «Зону». И забыл о ней.
И вот пронесся слух – у Котельникова обыск.
Вообще наступила тревожная пора. Несколько молодых преподавателей ТПИ уволили с работы. Кому-то инкриминировали самиздат, кому-то – чистую пропаганду. В городе шли обыски. Лекторы по распространению грозно хмурили брови.
Чем это было вызвано? Мне рассказывали такую версию.
Группа эстонцев направила петицию в ООН. «Мы требуем демократизации и самоопределения… Хотим положить конец насильственной русификации… Действуем в рамках советских законов…»
Через три дня этот меморандум передавали западные радиостанции.
Еще через неделю из Москвы поступила директива – усилить воспитательную работу. А это значит – кого-то уволить. Разумеется, помимо следствия над авторами меморандума. Ну и так далее.
У Котельникова был обыск. Не знаю, в чем он провинился. Дальнейших санкций избежал. Не был привлечен даже к качестве свидетеля.
Среди прочих бумаг у него изъяли мои рассказы. Я отнесся к этому спокойно. Разберутся – вернут. Не из-за меня же весь этот шум. Там должны быть горы настоящего самиздата.
То есть я был встревожен, как и другие, не больше. Ждал верстку.
Вдруг звонит Эльвира Кураева:
– Книжка запрещена. Подробностей не знаю. Больше говорить не могу. Все пропало…
Примерно час я находился в шоке. Потом начал сопоставлять какие-то факты. Решил, что между звонком Эльвиры и обыском Котельникова есть прямая связь.
Мои рассказы попали в КГБ. Там с ними ознакомились. Восторга, естественно, не испытали. Позвонили в издательство – гоните, мол, этого типа…
Видно, я из тех, на ком решили отыграться.
Звоню Котельникову:
– Кто тобой занимается?
– Майор
Я пошел в КГБ. Захожу. Маленькая приемная, стул, две табуретки. Постучал в окошко. Выглянула женщина.
– К майору Никитину.
– Ждите.
Минут десять прошло. Заходит тип в очках. Среднего роста, крепкий, на инженера похож.
– Товарищ майор?
– Капитан Зверев.
– А где майор Никитин?
– В командировке. Изложите ваши обстоятельства.
Я изложил.
– Должен навести справки, – говорит капитан.
– Когда мне рукопись вернут?
– Наберитесь терпения. Идет следствие. В ходе его станет ясно, какие бумаги мы приобщим к делу. Позвоните в среду.
– Когда Никитин вернется?
– Довольно скоро.
– А почему мою книжку запретили?
– Вот этого я сказать не могу. Мы к литературе отношения не имеем.
Ладно, думаю, подожду.
Зашел в издательство. Эльвира страшно перепугалась. Увела меня на пожарную лестницу. Я говорю:
– Объясните мне, что происходит?
– Не могу. И более того, не знаю. Просто намекнули, что книга запрещена.
– Намекнули или дали соответствующее указание?
– Это одно и то же.
– Я пойду к Акселю Тамму.
– Не советую. Что вы ему скажете? Я же сообщила вам о запрете неофициально.
– Что-нибудь скажу. Мол, ходят слухи…
– Это несерьезно. Ждите, когда он сам вас известит.
Уже в издательстве мне показалось, что люди здороваются смущенно. На работе – то же самое.
День проходит, второй, третий. Звоню капитану.
– Пока, – говорит, – никаких известий.
– Пусть мне рукопись вернут.
– Я передам. Звоните в пятницу…
Эльвира молчит. На работе какая-то странная обстановка. Или мне все это кажется…
Пятница наступила. Решил не звонить, а пойти в КГБ. Чтобы им было труднее отделаться.
Захожу в приемную. Спускается новый, в очках.
– Могу я видеть капитана Зверева?
– Болен.
– А майор Никитин?
– В командировке. Изложите свои обстоятельства мне…
Я начал понимать их стратегию. Каждый раз выходит новый человек. Каждый раз я объясняю, в чем дело. То есть отношения не развиваются. И дальше приемной мне хода не будет…
Я как дурак изложил свои обстоятельства.
– Буду узнавать.
– Когда мне рукопись вернут?
– Если рукопись будет приобщена к делу, вас известят.
– А если не будет приобщена?
– Тогда мы передадим ее вашим коллегам.
– В секцию прозы?
– Я же говорю – коллегам, журналистам.
– Они-то при чем?
– Они – ваши товарищи, пишущие люди. Разберутся, как и что…
Товарищи, думаю. Брянский волк мне товарищ…
Я спросил:
– Вы мою рукопись читали?
Просто так спросил, без надежды.