Реникса
Шрифт:
Надо сказать, что возбужденная атмосфера подействовала и на меня. В продолжение получаса я не был в состоянии трезво оценивать факты. Это очень заразительная вещь – вера в чудо! Как хорошо это обстоятельство используется уже тысячелетия церковниками всех мастей!
Так вот, лишь оставшись один, приведя себя в состояние равновесия, я махнул рукой и рассмеялся. Рациональных объяснений было сколько угодно. Р. ждал сумерек, долго мучил всех ожиданием, приспосабливался к условиям. Р. настаивал, чтобы индуктор ходил по комнате. Достаточно малейшего отверстия в стене, чтобы можно было разглядеть предмет. Я позвонил по телефону нескольким участникам спектакля и сообщил
Встречи и разговоры на этих сеансах, беседы со знакомыми, которые порицали меня за борьбу «против» и письма читателей, ознакомившихся с моими антителепатическими статьями, – всё это убеждает меня в том, что существует такое интересное психологическое явление, как склонность верить в существование чудесного, таинственного, непонятного.
Плоды просвещения играют здесь, видимо, ведущую роль. У людей создалось (и вполне справедливо) представление о неограниченных возможностях науки и техники. То, что раньше казалось чудом, стало сегодня действительностью.
Лишь лица, хорошо знакомые с естествознанием, способны видеть, что нет чудес в прямом смысле слова в современной технике. Ни искусственный луч, посланный за миллионы километров, ни энергия водородной бомбы, ни полеты в космос не потребовали отказа от известных законов природы, а напротив, были разработаны на их основе.
В конце концов, трудно требовать от стороннего человека, чтобы он не видел чуда в межпланетном путешествии, но считал бы чудом такое «мелкое событие» как испарение воды из закрытой бутылки. Трудно объяснить в двух словах, почему не являются чудом крохотные приемники и передатчики, позволяющие поддерживать связь на далеком расстоянии, и в то же время «не вписывается» в науку передающее информацию электромагнитное излучение мозга.
И еще одно. Наш век характерен обеспечением людей относительно богатой духовной пищей. Привычка слушать радио, смотреть телевизор, читать газеты вошла в плоть и кровь народа. А вот мало кто допускает, что через эти каналы просачивается иногда и ложная информация. По поводу какой-либо путаной статьи говоришь читателю: «Да ведь это выдумка!»
Отвечают: «Не станут же газеты выдумки печатать!» А вдобавок к этому еще одно в общем-то хорошее человеческое свойство – вера в правдивость людей. Говоришь: «Да ведь он всё наврал!» Отвечают: «Зачем ему понадобилось врать?» Люди охотно верят своему ближнему. Это превосходное качество. Но не следует его доводить до абсурда. Вам кажется странным, с чего это будет врать некий Иванов, ставивший опыты видения через стену. Люди врут редко, и вероятность того, что Иванов врет, вам кажется редкой. Но в этом рассуждении кроется ошибка. То, что Иванов занялся опытами видения через стену, выделяет его из общей массы. И присваивать его словам ту среднюю степень достоверности, которую заслуживают слова случайного человека, нелогично.
И наконец, еще одно, может быть, самое важное. Это сознательная или бессознательная уверенность в собственной исключительности. Непомерное желание рассматривать себя как нечто особенное, а не как объект, подчиняющийся законам природы. А отсюда абсолютное противопоставление одухотворенного человека неживой природе. Поэтому неверие в то, что человек построен из таких же атомов, что и дерево. Поэтому неприязнь к мысли, что между материальной сущностью человека и кибернетического
От этого рождается легковерие к лженаукам, отвергающим естествознание, как, например, парапсихология. Отсюда же недоверие к таким главам естествознания, как молекулярная генетика и бионика.
Вывод, который я сделал из всего сказанного для себя, был таков: во-первых, с легковерием надо бороться, а во-вторых, с этим недугом не так легко справиться; двумя строками здесь не отделаешься. Поэтому я и сел писать эту книгу.
Закон есть закон
Наука начинается с наблюдения. Долгие века для осмысливания того, что происходит в мире, хватало новых естественных событий.
Накапливался опыт человеческий, и каждому следующему поколению становилось всё труднее находить новое в природе. Знания, которые были раздобыты в каком-нибудь веке, передавались следующему веку при помощи книг. А ученым этого следующего века для установления новых фактов надо было прибегать к эксперименту, то есть ставить природу в те или иные особые условия, которые в жизни не встречаются или встречаются редко.
Сначала для этой цели было достаточно немудрых приспособлений – новые факты добывались с поверхностного слоя действительности. Постепенно и эти возможности исчерпывались. Приходилось копать глубже и строить для исследования природы сложные приборы.
Это становилось уже не под силу одному человеку. Наука начала приобретать коллективный характер.
Уже в наше время в большинстве областей естествознания получение новых фактов превратилось в совместную деятельность огромной массы людей. Достаточно вспомнить, что для измерения какого-либо параметра элементарной частицы требуются фантастически дорогие и сложнейшие ускорители, в конструировании и создании которых принимают участие тысячи людей. И часто эти люди даже ничего не знают о тех новых победах, которые одержит наука благодаря их труду на их ускорителе.
Кроме того, несмотря на большую разницу в технологии получения опытных данных между сбрасыванием предметов с Пизанской башни и определением массы мезонов, методологического различия между ними нет.
Значит, к фактам, которые составляют науку, предъявляются одни и те же требования вне зависимости от века, когда они были добыты, и от способа, с помощью которого они устанавливаются. Факты должны быть прежде всего воспроизводимы.
Можно было бы не пояснять, что это значит, если бы не цель нашей книги: борьба с рениксой. Так вот, дело в том, что символом веры всякого естествоиспытателя, правилом, без которого не могла бы существовать наука, является положение: если природу поставить несколько раз в одинаковые условия, то она должна откликнуться на тождественные ситуации одинаковым образом. Вот это и значит воспроизводимость факта. И прежде чем удостоить новые сведения высокого титула научного знания, надо показать, что именно так и обстоит дело с новым фактом.
Сообщая миру о своем наблюдении, исследователь обязан перечислить условия опыта с той степенью детализации, которая позволила бы всем, кто бы то ни был, повторить эксперимент и удостоверить таким образом истину, найденную первооткрывателем. До тех пор, пока исследователь не добрался в своей работе до этой стадии, не положено ему тревожить общественное мнение. Если факт не удается воспроизвести, то, значит, в наблюдении есть ошибки. Или это значит, что условия опыта, которые считаются тождественными, на самом деле не одинаковы. Но последнее просто означает, что факта нет.