Репетиции

Шаров Владимир Александрович

Потом Никон как будто ушел в сторону и стал объяснять Сертану, что хочет перенести сюда, на русскую землю, все палестинские святыни, не только сотворенные человеческими руками, но и горы, холмы, реки, источники, рощи; он хочет, чтобы вокруг его монастыря были все те же города и селения, поля и дороги, по которым на пути в Иерусалим шел с учениками Иисус Христос. «Для православной веры это необходимо, — говорил он, — земля Израилева осквернена агарянами, надругательствам их нет числа, святость ее изнемогла под игом неверных, она больна и слаба. Люди, которые совершают

паломничество в Иерусалим, в один голос свидетельствуют, что на Святой земле им ежечасно приходится бояться за свою жизнь, но не это главное. В нравственном отношении вид мест спасительных страстей Христовых, находящихся в таком запустении, не очищает душу человеческую, а скорее вредит ей. В России же, — говорил Никон, — в земле, которая, несмотря на все бедствия и искушения, в целости и чистоте сохранила истинную веру, если Бог даст мне силы перенести святые места сюда, они воскреснут и возродятся вновь, опять до краев наполнятся прежней святостью».

Если он, Никон, сумеет сделать то, что задумал, — для русского народа, который пока плохо знает Священное Писание, но предан Христу, как никакой другой народ в мире, это будет подобно второму крещению. (Сертан напротив этих слов язвительно отметил, что Никону, перекрестившему и вновь крестившему за свою жизнь многих иноземцев и инородцев, и именно в Новом Иерусалиме, мысль о повторном крещении вообще была очень близка.) И еще, сказал Никон, он хочет не только повторить постройки и названия святых мест, но и населить их. А когда строительство Храма Гроба Господня закончится, здесь, в Новой Святой земле, как можно более точно должны будут произойти все те события евангельской истории от Рождества Христа до Его крестной муки и Воскресения, что и в Палестине 1662 года назад.

Он спросил Сертана, приходилось ли ему участвовать в постановках мистерий, которые, он слышал, весьма популярны во Франции и Германии. Сертан ответил, что ставил он мистерии всего два раза, да и то очень давно, но видел их много, в том числе самые знаменитые — в Арле и Мюнхене, — и замолчал, не зная надо ли ему рассказывать о них. Никон тоже замолчал, а затем неожиданно для Сертана мрачно и неприязненно сказал: «Ты, еретик, должен сделать здесь все так же, как было тогда. Это не должен быть театр. Все должно быть точно так, как было».

Потом он снова смягчился и стал простодушно объяснять Сертану, зачем ему это надо: «Царь очень любит божественное, но любит и мирские удовольствия, особенно театр. Пускай он думает, что это и есть театр — от такого редкого зрелища он не сможет отказаться, не утерпит и обязательно приедет. Все будет идти много дней. Мы с ним часто будем одни, Господь вразумит его, и он прогонит всех, кто восстановил его против меня. Господь должен примирить нас. Пока между нами нет согласия, добра никому не будет», — последние слова он произнес тихо, больше для себя, и, кончая беседу, протянул Сертану руку. Сертан поцеловал ее и вышел.

Разговор этот имел продолжение. Никона интересовали мельчайшие детали мистерий, и Сертан подробно рассказывал ему, как выглядит сцена, как изображаются рай, чистилище и ад, земная жизнь и вознесение Христа, кто играет в этих мистериях — профессиональные актеры или нет, где играют — в церквах или на площадях. Особенно занимала Никона постановка чудес: звезда, ведущая волхвов, пять хлебов, которыми Христос накормил тысячи людей, хождение по морю. Если погода была плохая, они беседовали в келье Никона, обычно же — гуляя окрестностями монастыря. Никон показывал Сертану, где что будет построено, где какой храм, служба, мастерская — все еще было лишь намечено, но дело шло быстро и без перерыва.

Никон работал наравне с другими как обыкновенный черный монах. Это подстегивало остальных и много помогало стройке. Все же, несмотря на такое усердие, было непонятно, как хотя бы и вчерне можно закончить строительство

до шестьдесят шестого года. Тем более что порядка и умения у работавших было мало. В дневнике Сертан писал, что русские куда лучше строили из дерева, чем из камня, кирпич был очень плох, на это жаловался и Никон, и при постройке иногда обрушивались целые участки стены. Зимой недостроенное оставалось под снегом, мокло, гнило, и весной часть сложенного приходилось разбирать и делать заново. И все же не только Никон, но каждый, с кем говорил Сертан, верил, что с Божьей помощью монастырь будет возведен в срок.

Монастырь строило множество самого разного народа. В России иностранцы тогда были редки — не так редки, как при прежних царях, но все равно они были заметны, выделялись, бросались в глаза, словно заплаты, сделанные из другой ткани, — в Новом Иерусалиме же насчитывались их десятки. И евреи, которых до этого Сертан в России не видел (говорили, что им вообще запрещено жить в стране), и поляки, и немцы, и греки — все они были самим Никоном или крещены, как евреи, или перекрещены, как поляки и немцы, и все-таки, несмотря на то, что они теперь были православные, похожи они были и друг на друга и на русских мало, и монастырь среди однородной и однообразной России напоминал скорее Вавилонское столпотворение, чем христианскую обитель.

Недели через три после их первого разговора Никон в своей Отходной пустыни снова сказал Сертану, что он хочет, чтобы тот повторил здесь, в Новом Иерусалиме, день за днем евангельские события, повторил по возможности все, от рождения Христа до Его распятия и Вознесения, повторил и чудеса, и исцеления, и совместные трапезы, и споры с фарисеями. На это он, Никон, даст Сертану людей — столько, сколько понадобится. Но среди них не должно быть ни одного профессионального актера, в частности — никого из труппы Сертана: он может использовать лишь тех, кто никогда в театре не играл. Он, Никон, понимает, что работа эта чрезвычайно сложная, что такую мистерию Сертану ни видеть, ни ставить не приходилось и работать без профессиональных актеров он не умеет и не привык, и это тоже большая трудность; если он согласится, много лет ему придется жить в чужой стране, да еще в монастыре, а ведь Сертан, кажется, хотел уехать, и последнее: реши Сертан все же остаться, ему самому было бы легче, прими он православие, но он, Никон, на этом не настаивает, это личное дело Сертана.

Здесь Сертан сразу ответил категорическим отказом, и Никон опять повторил, что на православии он отнюдь не настаивает. И вот за всю эту работу и немалые неудобства он предлагает ему сто рублей в год. По тем временам жалованье было огромное, даже царь, если бы Сертан сделался его придворным комедиографом, платил бы вполовину меньше. И все-таки Сертан тогда решил, что не согласится или, во всяком случае, сделает еще одну попытку не согласиться. Никону он ответил, что должен все обдумать и что на несколько дней ему надо уехать обратно в Москву.

В Москве он сразу же стал узнавать, как при дворе отнесутся к тому, что он примет предложение Никона. По всей видимости, царь и патриарх расходились дальше и дальше, и Сертан надеялся, что на этот раз ему, хотя и мягко, посоветуют предложение Никона не принимать. Однако вопреки расчетам результат, как и два месяца назад, когда он спрашивал, надо ли ему ехать к Никону, был обратным. Получилось, что Сертан сам загнал себя в угол и отказаться уже не мог. Для него и дальше, почему царь соучаствовал и сочувствовал тому, что делал Никон, оставалось загадкой, а то, что это было, он видел ясно. Позже, когда минуло два или три года его жизни в Новом Иерусалиме и положение его упрочилось, он спросил об этом Никона, и патриарх, не удивившись вопросу, сказал, что царь сознает всю важность строительства Новоиерусалимских святынь, давно с ним ищет примирения, потому и не препятствовал Сертану ехать к опальному.