Реплика
Шрифт:
— Такой человек как он просто не мог быть убийцей. Поймите, Григорий Иваноыич не примитивный громила, разбойник с большой дороги, этакий разухабистый Стенька Разин, который, чуть что не по нему — за саблю, и голова с плеч! Конечно, невинной овечкой Котовского не назовешь, но душегубство — это не про него. Уж больно личность многогранная! — она попыталась аргументировать свою позицию: — На дело всегда шёл, не скрывая лица, с открытым забралом, с вызовом. Как вы полагаете, почему?
Надо же, практически моими словами шпарит, вспомнив, как сам не так давно размышлял о том же, удивился Алексей Борисович и спросил:
— Ну и почему?
— Полагаю, его артистическая натура требовала самовыражения или, если угодно, признания, славы, наконец, худой или доброй, не так уж важно. Он желал, чтобы им восторгались.
— Но, ведь, для этого нужно как минимум знать языки, — не выдержал, встрял Кузин.
— О, с этим у Григория Ивановича был полный порядок! — уверила его Фирсова. — Он свободно владел русским, румынским, немецким и по слухам даже французским, в чём я не уверена… Так что, ему не составляло труда выдать себя за румынского аристократа или немецкого барона… — после чего продолжила прерванный рассказ: — Не зря в уголовной среде Котовский слыл шармёром. Он умел очаровать, создать о себе самое благоприятное впечатление, втереться в доверие и, пользуясь сердечным расположением хозяев, проникнуть в интересующий его дом, а затем с самой доброжелательной улыбкой достать револьвер, выдать своё фирменное: «Я — Котовский» и ограбить… Кроме того, он обожал водить за нос полицию, изображая из себя не весть кого, — подытожила Марина Олеговна.
— Видимо, мог бы с успехом выступать на сцене, — выслушав её доводы, сказал Алексей Борисович, но, как человек привыкший оперировать фактами, а не эмоциями, свою ложку дёгтя таки добавил: — Только вот склонность к артистизму ещё не есть гарантия незапятнанных кровью рук…
— Тогда будем исходить из принципа «не пойман — не вор», — нашлась с ответом Марина Олеговна, оставив-таки последнее слово за собой.
— Тоже верно, — не мог не согласиться с нею Кузин. — Огульно ничего утверждать нельзя.
— Котовский — человек-загадка, — как бы в продолжение прерванной дискуссии, и в то же время отвечая каким-то своим мыслям, заметила Фирсова. — Сейчас многие разглагольствуют, что, мол, он — обычный бандит, который воспользовался ситуацией и примазался к большевикам, исключительно из каких-то своих шкурных интересов. А вот Ольга Петровна не сомневалась, что это был искренний порыв, и муж принял революцию сердцем — такие как он ничего не делают наполовину. А дальше: «И вечный бой! Покой нам только снится!» — с воодушевлением процитировала пожилая женщина строки Блока и, погрустнев, присовокупила: — Вот ведь неуёмная натура — он даже и после смерти покоя не обрёл…
— О чём вы? — осторожно поинтересовался Кузин.
Марина Олеговна посмотрела на него с немым укором, словно бы демонстрируя своим видом: стыдно, не знать таких элементарных вещей! Впрочем, длилось это лишь мгновение. Почти сразу её словно бы ожгло догадкой — то, что было очевидно для неё, вовсе необязательно являлось столь же очевидным для собеседника. Выражение лица женщины сменилось на снисходительное.
— Извините. Я как-то упустила из виду, что у нас доступ к истории — привилегия узкого круга специалистов, к которому вы, как и большинство наших сограждан не принадлежите, — с горьким сарказмом произнесла она, невзначай подпустив шпильку тем, кто в стране Советов решал, кому, что и сколько следует знать о прошлом, да и о настоящем тоже.
— Так в чём же дело? Давайте исправим эту вопиющую несправедливость, по крайней мере в отношении меня, — тут же недвусмысленно предложил себя в качестве благодарного слушателя заинтригованный Кузин.
— О том, что Котовский был застрелен в двадцать пятом году неким Мейером Зайдером, вы вероятно хоть что-то да слышали, — предположила Фирсова.
Алексей Борисович утвердительно кивнул, а сам подумал, вот именно, что только что-то…
— Не стану утомлять вас подробностями, — пообещала Марина Олеговна: — Тем более, что мне известно не так уж много. Материалы уголовного дела были сразу же засекречены, и до сих пор к ним невозможно получить доступ… Знаю только,
На этом Фетисова прервалась — то ли взяла интригующую паузу, то ли, что ближе к истине, просто остановилась, чтобы перевести дыхание. По ходу её повествования Алексея Борисовича всё больше одолевало недоумение. Ни о чём — то есть вообще ни о чём! — этом он слыхом не слыхивал. У него просто в голове не укладывалось, как такое могло получиться, что он начитанный взрослый человек с высшим образованием ничего этого не знал? Котовский, Чапаев, Пархоменко… Это ж герои, на которых воспитано целое поколение — его поколение. В них играли с малолетства, о них написаны книги, сняты фильмы, и вроде бы, всё давным-давно должно быть известно. А что на поверку? Копни чуть глубже, и выясняется, что по сути ни черта мы о них не знаем, кроме имён…
— Невесёлая история, — заполняя возникшую паузу, пробормотал Кузин, непонятно даже что, имея в виду: то ли печальную участь останков Котовского, то ли собственное неведение на сей счёт.
— Уж не знаю, хорошо это или плохо, только она имела продолжение. — Вывел его из задумчивости голос Марины Олеговны. — Кто-то из рабочих железнодорожного депо… кто именно, не скажу, не помню… опознал останки Котовского, сложил их в мешок и сохранял вплоть до прихода Красной арии в сорок четвёртом году… Можете себе представить, в каком плачевном состоянии они находились. После освобождения города останки Котовского уже в обычном гробу снова поместили в погребальную камеру. А мемориальный комплекс — правда, несколько меньшего размера, чем он был прежде, да и вообще мало на него похожий, — восстановили в 1965 году. Я присутствовала на открытии монумента. Кстати, там же я и познакомилась с Григорием Григорьевичем Котовским. Вот, пожалуй, и всё, — подвела итог своему повествованию Фирсова.
Действительно, пора бы и откланяться, рассудил Алексей Борисович, на свой лад истолковав последние слова — дольше злоупотреблять её временем просто-таки неприлично.
— Спасибо вам, Марина Олеговна! Извините, что отвлёк от дел… — приступил к процедуре прощания Алексей Борисович.
— Скажете тоже! — Отмахнулась она. — Какие дела у пенсионера! Рада была помочь — не уверена, что смогла…
— Смогли, даже не сомневайтесь, — ничуть не погрешив против истины, уверил её Кузин, за час общения с этой незаурядной женщиной узнавший о Котовском в разы больше, чем за предыдущие сорок восемь лет своей жизни, и уже собрался было сказать «до свидания», но снова что-то его остановило.