Реплика
Шрифт:
Если до того Кузин слушал вполуха, теряясь в мешанине из терминов, которыми столь непринуждённо сыпал Мазуров, то уловив ключевое слово «клонирование», оживился: а вот это уже ближе к телу!
— После начала Второй мировой войны Германии стало не до экспериментов в области биологии. Любые научные работы, если только они не имели отношения к созданию нового оружия, были свёрнуты. В 1941 году умер Ханс Шпеман. Хранителем его научного наследия стал отец Кристиана Отто Мангольд — ближайший сподвижник Шпемана на протяжении многих лет. Ну, а после возвращения из плена сын, если так можно выразиться, подхватил знамя из ослабевших отцовских рук, — с кислой миной констатировал Мазуров, — и, надо признать, оказался достойным продолжателем дела Шпемана и своих родителей…
Всё интереснее и интереснее! Алексей Борисович внимал Мазурову, словно прилежный ученик менторствующему учителю, стараясь не пропустить ни слова,
— …о чём мы узнали только в 1955-м, — с плохо скрытой досадой поведал полковник. — Прошляпили, одним словом!
Вот, значит, как! — понимающе покивал Кузин. Ежу понятно, что недовольство Мазурова вызвано было главным образом недальновидностью — да чего уж там, бестолковостью! — его предшественников, которые, отпуская Мангольда на родину, по всей видимости, не удосужились даже провести мало-мальски толковую проверку хотя бы его родственных связей… Не факт, что это что-то дало бы — сомнительно, чтобы чекисты тех лет хоть краем уха что-то слышали о Шпемане, о Хильде Мангольд и, уж тем более, о клонировании. Да и до того ли ребятам было? Только-только война закончилась. Разруха. Нищета. В добавок, кому в наших доблестных органах было по силам осознать значимость тех или иных научных изысканий. Они, в смысле органы, плоть от плоти, рабоче-крестьянские. Выявлять и искоренять крамолу — это да! Это запросто! А коснись науки, тут ведь кругозор требуется, образование приличное опять же…
Ну, вот, что я злобствую, одёрнул сам себя Алексей Борисович. Я ж сюда не бичевать их недоработки приехал, а чтобы, расставить точки над «i». Дальше он уже рассуждал как опер. Понятно, что тогдашние эмгэбисты, которым отечественные учёные растолковали, что к чему, попытались реабилитироваться и наверстать упущенное. Вон и дело оперативной разработки на бывшего военнопленного завели — он бросил взгляд на архивную папку, лежавшую перед Мазуровым. Наверняка внедрили или уж во всяком случае попытались внедрить в ближайшее окружение Мангольда своего человечка…
— И как далеко он продвинулся? — имея в виду научную деятельность Кристиана Мангольда спросил Кузин, ненавязчиво подталкивая полковника к продолжению рассказа.
— Так, что другим и не снилось, — ответил тот. — Когда наши спохватились, Мангольд уже пару лет как успешно клонировал тритонов и лягушек, причём, безо сякой помпы и шумихи. Работал себе спокойненько в захолустном Хайлигенберге в частном исследовательском институте, где его отец возглавлял отдел эмбриологии. Из конфиденциальных источников нам удалось выяснить, что уже в 1954 году он перешёл к млекопитающим и всего через год воспроизвёл свою Машку… — с сожалением сообщил Мазуров.
Это был прямой отсыл к Чайлахяновской мышке-клону. Понять досаду полковника было немудрено: Левон Михайлович сумел решить эту проблему лишь тридцать с лишним лет спустя. А могли бы уже в пятидесятых быть в этой области впереди планеты всей! Ведь Мангольд у нас в руках был, причём целую пятилетку! Впрочем, всё это уже из разряда — кабы знать, кабы ведать.
— Причём в приватных разговорах с коллегами он не раз давал понять, что не видит препятствий для успешного клонирования человека. Но беседы в узком кругу — одно, и совсем другое — проведение реального эксперимента такого рода в тогдашней ФРГ… — тут полковник счёл необходимым кое-что уточнить: — Германия, как, впрочем, и вся Европа, да и Америка тоже, до сих пор выступают категорически против клонирования человека по этическим, религиозным и много ещё каким соображениям… Что уж говорить, о той постнацистской Германии, где не позабылась ещё расовая гигиена. В обывательском понимании клонирование и евгеника воспринимались, как что-то очень близкое по сути и смыслу. Поэтому, когда весной 1956-го, когда в прессу просочилась крайне неконкретная информация о некоем немецком учёном, всерьёз вознамерившихся предпринять попытку воспроизведения человека неестественным путём, поднялась страшная шумиха. Застрельщиком выступила церковь со своим извечным постулатом: рождение человека есть промысел Божий и ничей более. Потом забили в колокола политики, озаботившись потенциальными вопросами отцовства, материнства, наследования и брака. К ним присоединилось, как это ни странно, и научное сообщество. Эти завели шарманку о долгосрочной непредсказуемости генетических изменений и биологической безопасности… В общем, широкая общественность в едином порыве сочла подобные эксперименты неприемлемыми. Приступать к клонированию человека в Германии в таких условиях, для Мангольда, как для учёного, было бы самоубийством. После того, как он почёл статью в «Шпигеле», которая подвела итог общественной дискуссии о допустимости или недопустимости клонировании человека, то произнёс буквально следующее…
Мазуров прервался, пошарил в папке и, найдя интересующую его бумагу, зачитал
— «Я не могу ждать, пока Германия соизволит изжить свои комплексы. Не здесь, значит, где-нибудь ещё, но я это сделаю. В моём распоряжении такой биоматериал, что в случае успеха усомниться в результате не посмеют даже самые отъявленные скептики».
Стало быть, осведомителем в его ближайшем окружении им удалось-таки обзавестись, рассудил Алексей Борисович, резонно полагая, что такие подробности человек сторонний едва ли мог знать. Опытный сыщик понимал, что на этом история не закачивается и терпеливо ждал продолжения. Оно оказалось неожиданным.
— А 14 сентября 1958-го в Драхенфельсе — это на западе Германии — произошла железнодорожная катастрофа — на спуске с горы сошёл с рельсов поезд. Семнадцать погибших. Среди них был и Кристиан Мангольд…
Кузин озадаченно воззрился на полковника. Вид у сыщика был, как у ребёнка, который повёлся на конфетку в красивой обёртке, а вместо неё получил лишь пустой фантик. Некоторые не сильно умные граждане любят таким образом пошутить над детишками, но Мазуров мало походил на шутника, что, собственно, он, ориентируясь на реакцию Кузина, и подтвердил:
— Терпение, Алексей Борисович! — успокоил он своего визави. — Это, так сказать, формальная концовка биографии.
При этом он демонстративно закрыл папку и отодвинул её в сторону.
— Лет десять назад, когда меня ещё только назначили куратором этого направления, — Мазуров не счёл нужным уточнить, какого именно, да в этом и не было нужды — понятно, что в сферу его интересов, наряду с много чем ещё, входило клонирование и всё, что с ним связано, — я изучил, что называется, историю вопроса и ознакомился в том числе с этими материалами… — Он кивнул на папку. — С учётом того, что в ФРГ на том момент проживало 65 миллионов человек, именно Мангольду оказаться в числе семнадцати погибших в той железнодорожной аварии, чем не повод заподозрить рукотворный характер катастрофы? Однако я не склонен впадать в конспирологию — жизнь порой преподносит и не такие сюрпризы. Куда больше меня заинтересовало практически полное отсутствие информации о том, чем занимался Мангольд последние полтора года до того дня, когда ему вздумалось отправиться полюбоваться руинами замка в Драхенфельсе. Достоверно известно лишь то, что попыток клонирования хомо сапиенс на территории ФРГ им не предпринималось. Но не сидел же он сложа руки — чем-то он всё это время занимался… — полувопросительно произнёс полковник. — В этой связи мне стало крайне любопытно, что это за биоматериал, о котором упоминал Мангольд и какую именно страну он рассматривал в качестве подходящей для своего эксперимента? И что, если он успел его где-то провести, прежде, чем покинул этот мир?
Хороший вопрос, мысленно согласился с ним Кузин.
— С учётом того, что Мангольд у нас и повоевать успел, и в плену пробыл достаточно долго, я даже предположи, а вдруг отсюда ноги растут? Решил прояснить ситуацию на сей счёт, но честно скажу, не больно-то в этом преуспел, — неохотно признался Мазуров. — Навалились куда более неотложные дела и стало не до копания в прошлом… Единственное, что сделал — подсобрал кое-какую информацию о его бывшей возлюбленной. В общих чертах она вам известна: жила, работала, замуж не вышла, но родила сына… На первый взгляд ничего примечательного. Времени с тех пор прошло немало. Я уже успел подзабыть о своём благом намерении разобраться в той истории. Но тут, — полковник усмехнулся, — откуда не возьмись появляетесь вы и беспокоите Чайлахяна странными вопросами. Потом в разговоре вы вольно или невольно, но подбрасываете мне подсказку, которая убеждает меня, что Мангольд таки успешно клонировал человека ещё в 1956 году!
Сухой остаток
Кузин непонимающе уставился на Мазурова — опять он о какой-то подсказке толкует.
— Объясните, наконец, что же такое я вам подсказал? — почти потребовал Алексей Борисович.
— А разве не вы предположили, что «Бес» — клон Григория Котовского? — вопросом на вопрос парировал полковник.
— И что? — Кузин выжидательно посмотрел на Мазурова.
Тот начал отвечать издалека:
— Я в своё время досконально отследил боевой путь ассистен-арцта — по нашему, лейтенанта медицинской службы, — Мангольда и совершенно точно установил, что летом сорок первого 198 дивизия вермахта совместно с румынскими войсками участвовала в наступлении на Одессу во втором эшелоне группы армий «Юг». А 326 полк этой дивизии, в котором служил Мангольд, первые две недели августа квартировал в оккупированном румынами Котовске, бывшей Бирзуле… Вам ведь не надо напоминать, что в этом городе был воздвигнут мавзолей Григория Ивановича Котовского. Наверняка вам известно и о том, что румыны с ним сделали, и о том, как они по-варварски обошлись с мумией легендарного героя Гражданской войны.