Реприза
Шрифт:
Ну, понеслась душа в рай.
Будь здесь свободные девушки, я бы к ним подсел. Поношенная футболка меня бы не смутила, как, впрочем, и мысли о Тане: мой заброшенный вид посчитали бы уделом успешного художника, а изменять я начал ещё полгода назад.
Впервые это произошло во время пирушки у приятеля.
Незамысловатый разговор. Приоткрытые губы. Внимательный взгляд и ласковые пальцы. Этого оказалось достаточно. Я предложил сбежать к ней, и она согласилась. Видимо, уже тогда я смирился, что между мною и Таней всё кончено.
Затем я сбегал с другими девушками, но не позволял себе встречаться
Чёрт, эти мысли отыскали меня и здесь. Надо поскорей отвлечься.
Я присаживаюсь к парню в кожаной куртке.
– Ужасно дрянной вечер, не находите? – спрашиваю я.
В меня упирается пара выпученных шаров. Вместо ответа парень достаёт крест и целует его.
Похоже, тут интимное свидание, а я нарушаю уединение.
– Эй, парень, – ко мне обращается обросший высоколобый мужик. – О дряни можешь поговорить со мной.
Я плюхаюсь перед ним. У него узкие глаза и такие же узкие губы. Слипшиеся седые пряди спадают на острое тёмное лицо. Из рукавов застиранной рубашки к бутылке тянутся худые руки.
– О какой дряни вы хотите поговорить? – интересуюсь я.
– О себе, – усмехается мужик.
Перед ним уже три пустых бутылки.
Значит, мне предстоит выслушивать причитания старого спившегося неудачника, у которого за плечами годы одиночества, а в боку – больная печень. Все эти истории похожи одна на другую. Я выучил их наизусть и уже готов делиться ими сам.
– Я успешный художник. Меня знают и в Питере, и в Москве. Даже за рубежом слышали обо мне. Бывает, звонят и лопочут на своём.
Неужели я ошибся?
Мужик наклоняется ближе ко мне.
– Знаешь, как я добился такой популярности?
Похоже, этот алкаш принял меня за начинающего художника и сейчас начнёт поучать молодого.
– Я просто снял квартиру на отшибе города. Помимо меня там жил парень в розыске. Ему грозил срок за распространение наркотиков. Но меня это нисколько не смущало. Главное ведь, чтобы в кошельке больше мелочи оседало, а с рыла там брали сущие копейки.
Слова мужика прерываются смачными глотками.
– Когда я заселился, то увидел, что вся квартира заставлена картинами. Оказалось, что до этого там жил нелюдимый художник. Потом умер. Как и он сам, его картины оказались не нужны дочери. А может быть, она даже и не знала про них. Так или иначе, работы этого талантливого затворника оказались в моих руках… – мой собутыльник опускает голову. – Я рисую всю жизнь, но выходит лишь невзрачная хуйня. Но моего творческого нутра хватило, чтобы признать в найденных картинах шедевры. Я попробовал выставить их под своим именем и сразу же получил признание.
Мужик смотрит на меня, и его лицо искривляется улыбкой.
– Мне хотелось подшутить над собой и другими, но шутка затянулась. После двух выставок я вновь попробовал выставить свои работы. Мне хотелось скандала, но теперь эту мазню признали новой вехой в моём творчестве и продолжили хвалить. Понимаешь? Сначала я всех наебал, выставив гениальные картины
– Вы это рассказываете каждому собутыльнику в баре? Ваша откровенность вас погубит.
– Я надеюсь. За погибель!
Я чокаюсь с успешным художником, и мы пьём. Он обещает купить нам ещё по одной бутылке, но не успевает и засыпает. Значит, придётся веселиться за свой счёт.
Иду к барной стойке. Пока расплачиваюсь, узнаю имя уснувшего собутыльника. Оказывается, это Пётр Воронцов. Можно подумать, есть два Воронцова – один открывает выставки, а другой напивается в барах. Никогда бы не догадался, что этот престарелый пьяница и есть тот самый гений с глянцевых страниц светских журналов. С кем бы я ни общался, все его хвалили. Это показалось мне странным, и я заподозрил неладное. Но правда оказалась не такой страшной, как я ожидал. Воронцов не совращал малолетних и не якшался с бомондом. Он просто создал иллюзию самого себя, тогда как все остальные создают иллюзию на холсте. Прощать ему нельзя другое: он отрубается после четырёх бутылок пива. Для профессионального художника это непозволительно.
Я отхлёбываю пива и осматриваюсь. В углу сидит группа очкастых парней. С ними девушка. Бородач крутит в руках виниловую пластинку, демонстрируя остальным красочную обложку. Ещё долго он что-то рассказывает, пока все остальные с восторгом передают пластинку из рук в руки. Дольше всех рисунок на ней рассматривает девушка. Кстати, единственная без очков. Интересно, почему все так боготворят винил? И почему он так заводит девушек? Пойду, узнаю.
Присаживаюсь к ним и задаю простой вопрос. Ребята опускают глаза. Теряется даже счастливый обладатель пластинки и прячет свои слова в бороде. До меня доносится что-то про чистый звук. Я прошу уточнить, чем он отличается от грязного. Ответа я так и не получаю. Вскоре ребята разбегаются, и я остаюсь один.
До меня долетают обрывки фраз, а вместе с ними имена Лермонтова и Есенина. Разбрасывается ими компания за соседним столиком. Не люблю поэзию. Значит, пойду туда.
Подсаживаюсь к трём парням и начинаю возмущаться строгостью формы стиха. Они усмехаются и сравнивают эту форму с жердями, по которым стих взбирается вверх. Я продолжаю талдычить, что стихосложение ограничивает полёт мысли. Вскоре и эти ребята разбегаются. Остаётся лишь один. Поправив кепку, он улыбается. До чего странный тип. Зачем носить кепку и всем улыбаться?
Парень зовёт в другой бар, и мы выходим на промозглую ночную улицу. Я запоздало вспоминаю, что под тонким пальто одна футболка, но холод мне уже не страшен.
Мы идём по безлюдному тротуару. Свет от фар опрокидывает наши тени. Минуем филармонию, к боку которой жмётся бледный ларёк в попытках согреться. Я внезапно признаюсь в любви к Маяковскому. Наверное, вспомнил, как тот воспевал канализацию в нашем доме.
Мой провожатый резко сворачивает в сторону. Перед нами во мраке повисла светящаяся дверь. Можно подумать, это портал в другой мир. Но за ней скрывается очередной бар. Нас встречает панкушка с длинным белым носом и короткими розовыми волосами. Она обнимает нас. Говорит, что соскучилась по парню в кепке, а тот разводит руками – мол, был в Питере.