Ретушер

Стахов Дмитрий

В его представлении расплата такого сорта была досужей выдумкой.

Следовательно, взыскание могло исходить лишь от тех, кто был профессиональным взыскателем.

Она же оказалась женщиной умной, проницательной, способной предположить, что дар отца – дар наследственный. Следующее предположение – что дар вполне мог перейти от отца к сыну – далось ей на удивление легко. Поначалу она никому ничего не говорила. Действовала на свой страх и риск. И почти добилась своего, тем более что я, только ее увидев, почувствовал

легкий укол в сердце, почувствовал, что эта женщина – как раз тот человек, встречи с которым я ждал долгие-долгие годы.

Я облегчил ей задачу, даже начал думать о соперничестве со своим отцом, проигрывать варианты, выстраивать треугольники. Ей же именно это и было надо, но откуда она могла знать, что я тоже уловил то удивительное сходство?!

Этого она знать не могла, как профессиональные взыскатели не могли знать про стародавнюю историю с Лизой: смерть Лизы проходила по другому ведомству, по ведомству дел внутренних.

К государственной безопасности подобные смерти никогда не имели отношения.

Перед дверью отцовской квартиры я остановился.

«Неужели я действительно так давно не приезжал?» – подумал я.

Не только дверь была новой: усиленная, также металлическая дверная коробка была надежно вделана в старые кирпичные стены. Удивление мое было поначалу настолько сильным, что я даже спустился на один пролет лестницы, до выходившего во двор окна. Нет, я не ошибся: мои руки легли на холодный мраморный подоконник, а пальцы нащупали выцарапанную давным-давно и теперь практически стершуюся надпись: «Ген + Лиз = Л».

Лиза когда-то жила этажом ниже.

Я выглянул в окно: двор был пуст, но ощущение, что за мной наблюдают, ощущение, появившееся, лишь только я подъехал к дому отца, возникло вновь. Я посмотрел на окна в противоположном крыле дома. Так и есть: какой-то человек, приложив обе ладони к стеклу, смотрел на меня из такого же пыльного лестничного окна. Я быстро открыл кофр, вытащил старенький «Никон», камеру на каждый день, отступил чуть в сторону. Настроив аппарат, сделал шаг вперед, поймал в видоискателе отмеченное окно, но загадочный наблюдатель резко отпрянул, превратился в туманную тень, исчез.

Я нацелил объектив на дверь подъезда. Руки чуть дрожали. Наконец дверь открылась, я положил палец на спуск, но из подъезда вышел какой-то солидный господин в легком плаще поверх светло-серого костюма, в галстуке, темных очках. Господин придержал дверь, дал выйти во двор не менее солидной даме. Чисто машинально я сделал еще один снимок – дама взяла господина под руку, они не спеша пошли по направлению к арке – и опустил камеру: наблюдатель или затаился, или я постепенно начинал подвигаться рассудком.

Когда я вернулся к двери квартиры и позвонил, то от неожиданности вздрогнул: прямо мне в лицо зашипел умело замаскированный

динамик, и, динамиком искаженный, меня приветствовал голос отца:

– Добрый день! Я очень рад вашему посещению. Пожалуйста, встаньте на красные плитки лицом к двери и не двигайтесь пять секунд.

Я опустил взгляд – четыре плитки перед дверью были красными, резко выделялись новизной от прочих, потемневших от времени, затертых, блекло-желтых, – послушно встал на них, выпрямился, поднял голову.

– Спасибо! – прозвучало из динамика. Накладка одного из замков съехала в сторону, на меня нацелился спрятанный под нею объектив миниатюрного фотоаппарата, но заметить, что в сторону съехала и накладка второго замка, скрывавшая фотовспышку, я не успел.

Вспышка включилась, щелкнул затвор, я инстинктивно зажмурился.

– Прошу прощения, но придется повторить. Пожалуйста, постарайтесь не моргать, когда вновь сработает вспышка, – уже с некоторой долей издевки произнес голос отца.

– Папа! Открывай! – крикнул я.

– Не двигайтесь пять секунд! – Отец был неумолим, и мне пришлось сосредоточиться.

Вспышка осветила мое лицо, затвор сработал.

– Спасибо! Дверь открыта. Добро пожаловать! – прозвучало из динамика, и замки отщелкнулись.

Я потянул дверь за ручку, шагнул в темную прихожую и услышал, как за спиной автоматически захлопнулась дверь. Вспышка почти меня ослепила; из прихожей, оставив там кофр, я выбрался с трудом; потирая глаза, прошел в большую комнату, где, как и прежде, окна были привычно занавешены тяжелыми шторами, горели большая люстра, торшер, бра на стене, массивный, с бюро, письменный стол был завален бумагами, а плотный ковер скрадывал шаги.

– Папа! Где ты? – остановившись посередине комнаты, позвал я.

Возле журнального столика стояло глубокое низкое кресло, на самом столике – пульт управления фотоаппаратом и вспышкой, дверными замками. Из пульта на гибком шланге торчал повернутый в сторону кресла микрофон с красной мигающей лампочкой.

Я наклонился к пульту, наугад нажал одну из кнопок. Раздался мягкий щелчок, начала вращаться кассета магнитофона:

– Добрый день! Я очень рад вашему посе…

Я поспешно нажал другую кнопку и услышал, как за дверью квартиры сработала вспышка.

– А менять пленку тоже ты будешь? – донесся до меня голос отца.

– …щению. Пожалуйста, встаньте на…

Я начал нажимать кнопки одну за другой, голос отца стал неестественно высоким, смазался, слова слились в одно:

– Сныелиткицомринд!

– Сеть! Отключи сеть! Я на кухне! – крикнул отец. Я нажал на большую красную кнопку с надписью

«Сеть», вышел в коридор, остановился в проеме кухонной двери.

– Привет! – сказал я. – Что это за шум? – Я кивнул в сторону ванной комнаты. – Ты купил стиральную машину?