Ревность
Шрифт:
Хотя становилось тяжело дышать через махровую ткань. Поэтому мне пришлось убрать ее и снова столкнуться с миром.
Он все еще смотрел на меня, небольшая линия поселилась между его бровями. Как будто он волновался обо мне.
Я не винила его. Я тоже беспокоилась о себе.
Через некоторое время он, вероятно, смог бы сказать, что я была готова. Он так пристально смотрел на меня, возможно, читал мое выражение. После всего этого мое бесстрастное лицо действительно было отвратительным.
—
— Что ты собираешься делать? — я снова прижала тряпку ко лбу.
— Я собираюсь удостовериться в том, что Анна не причинит тебе боль. Я собираюсь удостовериться в том, что она поплатиться за все, что сделала, — его челюсть была напряжена, и вдруг я была благодарна за то, что он никогда не говорил обо мне таким холодным тоном. — Когда все это закончится, тебе не придется больше волноваться. По крайней мере, не о Братстве. Пока коррупция Сергея не установилась еще глубже, чем когда я обнаружил ее, — мышца дернулась на его щеке. — Но даже тогда я не оставлю тебя. Я никуда не собираюсь, Дрю.
— Да. Конечно, — я закрыла глаза, положила на лицо тряпку. Чувствовалось неплохо. — Что бы то ни было. Я хочу найти Грейвса.
— Все ищут его. Он выбрал хорошее место укрытия. Пока...
— Пока что? — я выглянула из-под тряпки.
— Я не знаю, что между вами произошло. Но если что-то действительно произошло, есть ли такая возможность, что он покинул Школу? — тихо, нежно, как будто он боялся, что я снова сломаюсь.
Услышать от него то, о чем я думала, сделало только хуже.
— Он бы не... — я сразу ощетинилась. Это как защищать отца. Ты делаешь это, потому что ты должен делать, даже если ты не веришь в это. — Он бы не оставил меня.
Я ненавидела то, что Кристоф говорил это.
Было не похоже, что Грейвс предал меня. Просто не могло быть. Он держался за меня, как клей, после Дакоты. «Мы вдвоем против целого мира, — сказал он. — Не смей оставлять меня».
«Когда захочешь рассказать, найдешь меня».
Я остановилось на том, на что надеялась, что было также глупо.
— Должно быть что-то произошло, — слова застряли у меня в горле. — Боже.
— Если он все еще в Школе, мы найдем его. Хотя это займет время. Хочешь, чтобы обыскали каждую комнату?
Это не принесет пользы.
— Они не сделают этого.
— Если ты попросишь, они сделают это, —
— Анна, — как если бы это было ругательство. Похоже, это слово станет ругательством. Я почти вздрогнула, когда сказала это, как если бы она внезапно появилась из воздуха. — Кристоф?
— Что?
Я почувствовала, что он подался вперед. Странно чувствовать, что кто-то полностью сосредоточил свое внимание на тебе, как будто ты единственная вещь на планете, которую он слушает. Большую часть времени люди отвлечены или просто думают о том, что сказать дальше. И большинство из них не слушают, особенно меня. Взрослые думают, что мне нечего сказать, парни слишком заняты своей фигней, другие девчонки заняты торговыми центрами, или занятиями, или еще чем-нибудь. Никто из них не знает, как снять порчу или вычистить гнездо духов.
Или когда каждую вещь, которую, как вы думали, была стабильной и реальной, забирают, по одной за раз. Пока вампиры рычат и пытаются убить вас.
Я подыскивала, что сказать.
— Я пахну странно? — я приоткрыла один глаз, посмотрела на него.
Его брови поднялись, холодные глаза посмотрели на меня по-настоящему, вместо того, чтобы отгородиться.
— Что?
— Я, гм. Некоторые оборотни... они сказали мне, что я... пахну. И, ну, ты, — ты пахнешь как рождественский леденец, только в хорошем смысле. Только если это из-за крови, то я не уверена, что мне сильно нравилось это.
— Ты очень любопытна и проницательна, моя пташка, — он кашлянул. Я знала этот звук; взрослые издают его, когда собираются говорить про птичек и пчелок. — Ты действительно пахнешь очень хорошо. Пряности и соль. Очень приятно. Это значит, ну, в общем, когда светоча достигает возраста становления, что отличается от физической зрелости...
Если он начнет говорить эвфемизмами, то я закричу.
— Очень хорошо. Что насчет тебя? Никто из парней не пахнет так, как ты.
— Мне следовало бы гордиться этим, — но его лицо снова стало отстраненным, вернулась слабая, подобная деловому выражению лица маска.
— Если ты не собираешься отвечать мне, Кристоф, просто скажи, — теперь я пожалела, что подняла этот вопрос. Я скомкала тряпку и вздохнула, поднимаясь на ноги. Вымытая и опустошенная, все во мне было парализовано. Это был другой вид онемения, тот, который мне нравился. Даже мысли о папе не причиняли столько боли, как, скажем, если бы меня ущипнули за ногу, пока я спала. — Сколько времени?
— Три часа. Дрю...
— Я хочу увидеть Пепла. Затем хочу поискать Грейвса.
— Тебе следует отдохнуть. Сегодняшняя ночь может быть тяжелой.