Ревность
Шрифт:
— Противные твари. Хорошая девочка ничего не должна знать, а Дрю?
Я закатила глаза, открыла шкафчик и достала перекись водорода. Он сделал другой глоток водки.
— На улице идёт дождь?
Он покачал головой, все еще глотая. Его горло двигалось. Он закрыл глаза, но не прежде чем я уловила вспышку цвета — желтого, как солнечный свет.
Но глаза Огаста были тёмными. Тогда я ещё не знала, что он был дампиром. Каждый раз, когда я думала об этом, это имело смысл. Он изо всех сил пытался показывать выражение лица такое, чтобы я не задавала ему вопросов, и я
Эй, я была маленькой. И я даже не знала, что дампиры существовали. Я слышала о вампирах, конечно — все, кто взаимодействовал с Истинным миром, знали о них. Но папа никогда не говорил об охотниках-полувампирах. У меня даже в мыслях не было спрашивать его о них.
Прежде чем он что-либо понял, я разрезала ножницами его майку.
— Успокойся, — сказала я, хлопая его по левой руке. — Позволь мне осмотреть. Я все время залатывала папу, — когда я подняла глаза, он смотрел на меня, и его глаза снова стали темными.
— Это не проблема, Дрю. Я быстро исцеляюсь.
Да, это так. Они уже исчезали, хотя коготь с силой прошелся по его груди.
— Господи, — я разорвала пакет с марлей. — Я, в любом случае, собираюсь прочистить их. Кто знает, какая дрянь могла попасть туда.
— Если это осчастливит тебя, — он пожал плечами, морщась, и снова поднял бутылку водки.
Он остался на достаточно долгое время, чтобы одеть свежую одежду и выкурить одну из его странных иностранных сигарет, в то время как я готовила омлет. Он жил на яйцах и водке. Говорил, что это сохраняло его молодым. Я имею в виду, ему было что, двадцать пять? По крайней мере, он выглядел на двадцать пять. Бог знает, сколько ему. Если я когда-нибудь увижу его снова, то, возможно, спрошу.
Тогда он сказал мне оставаться внутри, снова снабдил боеприпасами и исчез в течение двадцати минут. Оставляя меня пялиться на груду кровавой одежды, пепельницу, со все еще курящим торцом, две спущенные обоймы, которые снова нужно было зарядить, и на тарелку на столе.
По крайней мере, он обещал принести домой хлеб. Может быть, просто, чтобы закрыть мне рот, я не знаю.
Я бросилась к окну в спальне. Иногда, если я была достаточно быстра, то могла бы мельком увидеть его на улице, он шел, пружиня, с высоко поднятой головой. Иногда он мог исчезать, как только дверь квартиры закрывалась.
Снаружи, уличные фонари боролись с темнотой. Дождя не было. Было туманно — влажный туман; здоровенные мешки с мусором, как всегда, сложены у тротуара. Грузовики приезжали два раза в неделю, но количество мусора никогда, казалось, не уменьшалось. Здесь было грязно и холодно. Я не возражала бы, если бы могла выйти и увидеть что-нибудь — я бы хотела сходить в Met
[6]
, или даже просто прогуляться в центре города и увидеть всякую фигню.
Но Огаст сказал нет. И каждую ночь уходил.
Я вздохнула, упираясь лбом в холодное стекло. Каждый раз, когда он уезжал, я не была уверена, что он вернется.
Вот такая фигня!
Я, наконец, соскользнула с кровати и побрела в гостиную. По крайней мере, я могла постирать вещи, пока
Кроме того, это было хоть какое-то дело, пока папа не вернулся.
Если... когда он вернется.
Глава 6
К тому времени, как я выключила компьютер, был полдень. Я потянулась, зевнула, поправила подушку на кровати и упала на неё. Это разбудило Грейвса, хотя удары по клавишам и ругань не разбудили.
— А? — он наполовину сел, и я рискнула спасти одну из подушек из-под его головы. — Чтооо?
— Ничего. Спи, — я покрутилась, устраиваясь поудобнее. — Я только что закончила, вот и все.
— Хорошо, — он снова откинулся, и я лежала там в течение нескольких секунд, чувствуя, как он двигается, а потом я открыла глаза и обнаружила его почти нос к носу со мной. Сверкнула его сережка в виде серебряного черепа со скрещенными костями. Его радужка глаз странно светилась, и на челюсти просматривалась тень щетины.
Странно. Он отчасти становился волосатым, но это просто легкая щетина. У меня было внезапное желание коснуться линии его подбородка. Это чувство стало настолько сильным, что пальцы зачесались. Кожа внизу, на изгибе, где его горло образовывало впадину перед ключицей и плечом, выглядела очень хрупкой. Его губы слегка приоткрыты, и мы смотрели друг на друга дольше нескольких секунд, а потом он немного отпрянул.
— Извини, — он почти шептал. — Я не чистил зубы.
— Всё хорошо, — я осталась на том же месте. Он все еще пересекал границу личного пространства, ту, которую не пересекают даже друзья. — Слушай... — но я исчерпала весь словарный запас и всю храбрость.
Как я могла быть такой слабой?
— Что? — он не выглядел раздраженным, просто любопытным. И он что, покраснел?
Да, покраснел. Первые признаки цвета появились на его щеках. Румянец распространился вниз по шее, и неожиданно он стал неподвижным, как собака, которая чувствует, что должно произойти что-то опасное или интересное.
Если бы я могла нарисовать его именно так, возможно, углём на хорошей бумаге, ловя свет, который скользил по его высоким скулам и коснулся его рта, я бы вырвала картину и хранила бы ее в своей сумке. В той, которая у меня для чрезвычайных ситуаций.
Я схватила каждый последний недостающий клочок мужества, который имелся у меня в запасе, и наклонилась вперед. В последний раз, когда я пыталась это сделать, все окончилось тем, что я поцеловала его в щеку. Но с тех пор он, казалось, был заинтересованным.
Скоро узнаю это.
Наши губы встретились. Он был абсолютно неподвижен, и вспышка горячего смущения прошла через меня. Вот дерьмо. Он не это имел в виду.
Но потом он переместился. Его руки обернулись вокруг меня, и мы как-то сплелись воедино. Я не скромница, серьезно, я целовалась с парнями за трибунами, и в коридорах, ухватывая неловкие моменты, и в репитиционных помещениях, так что я не совсем безнадежна. Все прошло довольно быстро, очевидно Грейвс был новичком.