Революция

Доннелли Дженнифер

Арден запускает в него пивной бутылкой, которая разбивается о трубу за его спиной. И тогда начинается ор.

— Тебе лучше уйти, — бросает мне Ник.

И я ухожу. Скорее. Три пролета вниз по лестнице, прочь из дома. Я уже прошла половину Пайнэппл, а крики все еще слышны.

— Да как ты мог! Тебе на меня совсем наплевать, да?

— Я же сказал, ничего не было!

Ну конечно. Совсем ничего. И почему я не спрыгнула, пока был шанс?

8

— Мам?

Я

распахиваю дверь и захожу в дом. Молчание.

В этом нет ничего необычного, но зачем-то повсюду включен свет.

— Почему так ярко? — бормочу я. И снова зову: — Мама?

Со стороны гостиной раздаются шаги. Четкие и быстрые.

— Где ты была?

Я застываю как вкопанная.

Тот же голос и те же слова я услышала, когда погиб Трумен. Но тогда это был крик. Один и тот же вопрос — снова и снова.

— О, привет, пап. Сколько лет, сколько зим. Как там дела в мире макромолекул?

— Где ты была?

— На вечеринке у Гудов.

— У Гудов? Господи. Анди, ты же не встречаешься с Ником?

— Нет.

— Какое счастье.

— Я встречаюсь с Рупертом.

Он мрачнеет.

— Это, по-твоему, смешно? Что ж ты все время такая…

Дрянь? Хамка? Тогда понятно, почему мы стоим сейчас в пяти шагах друг от друга — не обнимаемся, не здороваемся, не спрашиваем, как дела, хотя не виделись уже четыре месяца. А все потому, что я дрянь, а не потому, что мы друг друга ненавидим.

— …такая язва! Твое поведение неприемлемо! Почему ты мне не позвонила и не рассказала?

— Про вечеринку у Ника?..

— Про школу! Про твои оценки. Про картины. Про мать. Почему ты ничего о ней не говорила?

Я пугаюсь.

— Что случилось? Где она? Она знает, что ты здесь?

Мне страшно, что он ее расстроил. Он это умеет. Я бросаюсь в гостиную. К моему облегчению, она сидит и пишет картину. Просто пишет картину.

— Привет, мам, — говорю я. — Ты голодная? Хочешь мюсли?

Она качает головой.

— Пап! Мюсли?

— Нет, я…

— Могу тост поджарить.

— Я хочу услышать объяснение вот этому! — кричит он, обводя комнату рукой.

— Это картины. Мама у нас художница, ты что, забыл?

Он медленно поворачивается вокруг своей оси.

— Здесь все стены увешаны картинами. Сплошняком.

Это правда. Она уже начала приколачивать их к потолку.

— Около двух сотен, не меньше, — говорит он. — И на каждой Трумен. Давно это с ней?

— Не знаю. Несколько месяцев.

— Месяцев?!

— Слушай, ей так лучше. Когда она пишет, она не плачет, и не кричит, и не крушит все вокруг, понимаешь? Что тебе вообще нужно, пап? Ты зачем приехал?

Он

переводит взгляд на меня и несколько секунд смотрит молча и растерянно.

— Мне пришло письмо из твоей школы. Я хотел с тобой о нем поговорить. Двадцать раз звонил. Никто не брал трубку. Я оставлял сообщения, ты не перезванивала. Пришлось садиться на самолет. Мисс Бизмайер жалуется, у тебя непроходные баллы по всем предметам. Ты на грани отчисления. Что происходит, Анди? Ты пьешь свои таблетки?

— Да, я пью свои таблетки, и, чисто ради справедливости, — у меня не по всем предметам непроходные баллы. По музыке с оценками полный порядок. Бизи, конечно же, об этом не сообщила?

Он не слышит меня. Или притворяется, что не слышит.

— Два года назад ты была круглой отличницей. Ты выигрывала призы на конкурсах по французскому и по биологии.

— И по музыке.

— Я не понимаю, что случилось. Объясни мне.

Я в изумлении смотрю на него.

— Ты это всерьез сейчас спрашиваешь? Тебя что, Альцгеймер хватил?

Несколько секунд он молчит. В тишине слышно только шуршанье кисточки по холсту и тиканье часов над камином.

Наконец он произносит:

— Черт побери, Анди, Трумена больше нет.

— Я в курсе.

— Ты должна его отпустить.

— Совсем как ты, да? Новая жизнь — и никаких сожалений.

— Твой брат умер. Он умер, а не ты!

— Да, я знаю. Какая жалость, правда? Для всех вокруг.

Он опускается на стул как человек, которого толкнули со всей силы, и закрывает лицо руками.

— Господи, что мне теперь делать? — глухо спрашивает он.

Вот она, сцена воссоединения. Здесь я должна броситься ему на шею, он заключит меня в объятия, и мы будем плакать чистыми серебряными слезами, после чего все наладится. Я стою и жду, когда начнется душещипательная музыка. Какие-нибудь скрипки. Дешевая голливудская слезовыжималка. Но ничего не происходит. И не произойдет. Я хорошо это сейчас понимаю. Я тщетно ждала два года.

Отец опускает руки и спрашивает:

— Когда начинаются каникулы?

— Сегодня.

— А когда назад в школу?

— Пятого.

Он достает свой блэкберри и пару секунд что-то в нем ищет.

— Отлично, — заключает он, — все складывается. Все очень даже складывается. Я могу взять тебя с собой.

— Мы это уже проходили. Ничего хорошего. Твоя Минна меня терпеть не может.

— Я говорю про Париж. Я лечу туда в понедельник из Бостона. По работе. Если, конечно, авиакомпания не объявит забастовку, они всю неделю грозятся. Я собираюсь остановиться у Джи. У них с Лили новый дом, там куча места. Так что поедешь со мной.