Резидент
Шрифт:
— Жалко мне, — ответил Дорожников. — Тебя жалко. Степана.
Мария вспомнила слова Трофимовского и все поняла: «Убили!».
Она привстала с койки, привстала осторожно, опираясь руками, вплотную приблизилась к нему;
— Вы знаете что-то. Я вижу — вы знаете!
— Эх, Маруся, — сказал Дорожников. — Степан в нашей разведке работал. Через фронт ходил. А у казаков волна расстрелов идет. Германцы ушли, вот они и лютуют, за растерянность мстят. Война же, Маруся! У нас тут двух немецких агентов судили, приговорили в тюрьме сидеть до прихода мирового коммунизма. Больше двух лет не пройдет, отделались дешево, а сколько за эти два года золотых наших ребят поляжет? Да не плачь ты, слезы ничему ж не помогут!
Но
— Как же теперь мама будут? — спросила она. — Разве им это пережить? Я должна домой идти. Что, если они без меня там про Степу узнают?
Она встала и начала шарить на столе, на кровати, словно собирая какие-то невидимые вещи.
— Он, Маруся, связь с нашими людьми через фронт поддерживал. Ты гордись таким братом. Он за общее дело погиб.
— Нет, — ответила она. — Я не могу больше здесь оставаться. Если там до мамы дойдет… У нее сердце плохое, и в тюрьме она… Одной ей не выдержать. Это ж получится, что я ее убила, что рядом с ней в тот момент не была. Я завтра ж назад пойду! Я только Ольгу… — Она замерла. — Боже мой! Еще приедет ведь Ольга!..
— Да! Еще Ольга приедет, — воскликнул Дорожников и в отчаянии обхватил голову руками. — Ольга ж приедет! Вот же где горе-то будет!..
Мария вдруг оказалась одна. Она стояла у столика, глядела на зеркальце, на плакат, на фотографии. Слезы слепили ее. Не утирая их, она, сведя на лбу кожу, все пыталась собрать мысли, додумать что-то очень важное, что никак не давалось, и для этого всматривалась в родное Степаново лицо на фотографии, в задорную позу Ольги и впервые с начала и до конца читала и читала весь плакат, приколотый под зеркальцем, а не только те строчки, которые были обведены красным карандашом. «Вам, не щадившим собственной жизни, — читала она, — от имени угнетенного народа Кубанской республики, от имени рабочих всего мира, мы, представители Советской власти, говорим: «Спасибо». Товарищи, знайте, не забудется то, что вы сделали. Огненными буквами начертаны будут на страницах истории ваши битвы с врагами, освобождающие человечество. И близок тот день, когда миллионы освобожденных от ига капитала скажут вам свое громкое «спасибо». Мы же, свидетели и участники ваших страданий, приложим все усилия к тому, чтобы вознаградить вас за понесенные труды и, главное, утереть слезы тем, кто в этих битвах потерял отцов, братьев, мужей и сестер. Женщины-труженицы, мы восторгаемся вашей доблестью. Вы доказали перед всем миром, что вы, неприлично одетые и плохо воспитанные, выше умом и сердцем против одетых в шелка и бархат и получивших высшее светское образование. Слава вам, слава павшим! Живые, к новым битвам и победам… Да здравствует Красная социалистическая армия! Да здравствует социализм!»
«Домой, домой, домой», — повторяла она, чтобы только отогнать от себя мысль о том, что скоро приедет Ольга.
Ольга еще только переступала порог, как Мария сказала:
— Степу убили.
В тишине шлепнулся на пол желтый портфель. Ольга подошла к койке и села.
— Так я и знала, — проговорила она.
Закрыв глаза и шепча что-то, она несколько мгновений просидела так, затем встала, затянула ремень гимнастерки.
— Я тоже на фронт пойду. Ну, гады же, — и вдруг стала душить себя.
Мария бросилась к ней, схватила за руки.
В дверь постучали. Ольга оттолкнула Марию. Работницы ввалились в комнату. Ольга некоторое время смотрела на них так, будто не могла понять: кто это? что это? зачем они?
Потом расстегнула портфель, вынула газету, резким голосом стала читать по ней:
— «Товарищи, в некотором отношении съезд женской части пролетарской армии имеет особенно важное значение, так как женщины во всех
Потом они все вместе ушли.
Вернулась она на рассвете. Мария не спала, ожидая ее. Сгорбившись, Ольга присела к столу, взяла кусок хлеба, не глядя на Марию, проговорила грубым голосом:
— На пекарню заведующей ставят. В тесто мел да глину мешают. Вот где контра!.. Меня за полпуда муки не купишь! Не продажная! Мне и золотых гор не нужно!
Слезы текли у нее по щекам. Не замечая их, Ольга рвала зубами корку.
— А что, если я вместо Степана буду ходить? — спросила Мария, когда Дорожников снова пришел к ним и ожидал Ольгу.
Тот не выказал удивления:
— Ходи… Чудн'aя ж ты, милая…
Его тон оскорбил Марию.
— Я серьезно вам. И если я так говорю, значит, на все решилась уже.
— Оба мы с тобой люди серьезные, — ответил Дорожников. — Но ведь ты ж, например, в родной город придешь и сразу — к тюрьме. Это и понятно. И я так бы сделал. А тут тебя и возьмут, — он взглянул в сухие глаза Марии и спросил: — И когда же ты хочешь идти?
— Хоть когда… Когда надо, тогда и пойду.
— Надо-то надо, — Дорожников что-то обдумывал. — Казаки сейчас к Царицыну рвутся. Продержаться хотят, пока англичане да французы на помощь вместо германцев придут… Ты думаешь, я никого не терял?.. Эх ты! Все ли обдумала? На очень трудное дело идешь!
— Когда? — спросила Мария.
— В конце января, в феврале.
— Так долго!
— Если о деле думать, раньше нельзя.
— Проверить хотите?
Дорожников кивнул, соглашаясь:
— Что ж? И это никогда не мешает. Дело ведь наше серьезное.
Недели эти промелькнули незаметно. Мария с утра шла на пекарню и оставалась там до глубокой ночи. Работа была отчаянная, уставали до того, что и она, и Ольга, вернувшись домой, не снимая полушубков, валились на койки. Особенно тяжело было первое время. Всюду крали, портили замесы, то и дело слышалось:
— Комиссарша проклятая…
Пекарня зависела от водовозов, от грузчиков, от железной дороги, от дровяных подрядчиков. И потому, что на фронт ушло более половины всех членов партии, в учреждениях почти всюду сидели чиновники, которые ничего не хотели делать «даром», то есть без взяток, и надо было каждый день устраивать очные ставки, грозить военно-полевым судом. Однажды Ольга сама вела под наганом старенького седенького железнодорожника, переадресовавшего три вагона с мукой и чьи-то неизвестные руки. Было это днем, и толпа сопровождала их. Какие-то бабы с воплями рвали Ольгу за подол тулупа, плевали в нее, замахивались.
Зима шла голодная. Тиф валил людей. Пекарей донимали боли в суставах, к вечеру ноги наливались, как бревна. Обывателю же работа в пекарне казалась делом выгодным, «хлебным». Об Ольге ходили дикие сплетни — кутежи, золото, бриллианты, меха, — а та ночами гнулась над бухгалтерскими книгами, и не раз ее плач будил Марию.
— Ничего не по-онимаю, — ревела она надсаженным голосом. — Врет мне усатый и все в книги пальцем тычет! А что в них, в кни-игах! Я его завтра шлепну, прокля-атого!..
В один из дней конца февраля Ольга отказалась отпустить хлеб для тюрьмы. Расследовать это почему-то прислали Дорожникова. Мария вошла в Ольгин «кабинет» — была это огромная кладовая для текущих запасов муки, потому что Ольга никому не доверяла ключей, — когда Дорожников говорил: