Рихард Зорге
Шрифт:
Ровно в двенадцать в «Пивную пену» вошел высокий седоволосый мужчина и направился прямо к столику Рихарда. В руке мужчины была желтая папка. «Он». И тут Рихард узнал в приближавшемся человеке Оскара.
— Ты уже здесь? — издали приветствовал его Оскар. — Рад тебя видеть! Как доехал?
Полицейские за столиками проследили за Оскаром глазами и вернулись к своим сосискам и кружкам. Рихард понял: Оскар показывает, что надо держаться как можно более непринужденно — встретились два старых друга.
Они перебросились несколькими незначительными фразами. Никто за ними больше не наблюдал. Они тоже опорожнили по тяжелой кружке пива. Вышли. Направились
Оскар спросил, как Рихард устроился в отеле. Рихард рассказал о всех событиях вчерашнего дня, о том, как он не удержался и пошел в Веддинг, Оскар посуровел:
— Ты не имел права туда ходить.
Он посмотрел на Рихарда отчужденно. «Засомневался, можно ли вообще доверять мне такую ответственную операцию, — догадался Рихард. — Он прав, я не должен был ходить. Старик, когда узнает, тоже рассердится. Но я не мог не пойти». И тут же вспомнил и по-новому понял значение последних слов Берзина: «На первом месте у тебя всегда должна быть Родина, а уже потом твои чувства». Да, и Оскар и Старик правы: он не имел права рисковать. Но эта слабость — в последний раз.
— Не повторится, — положил он руку на руку Оскара.
— Не сомневаюсь, — ответил, наконец, Оскар. — Учти: положение чрезвычайно серьезное, хотя обстановка и прояснилась — теперь ясно, где друзья, где враги. Схватка смертельная…
Оскар говорил о бесчисленных опасностях. Однако сам он держался так свободно, так ровен был его голос и спокойны глаза, что даже Зорге удивился: «Вот это выдержка!»
Оскар достал из папки письмо:
— Мы раздобыли тебе отличную рекомендацию во «Франкфуртер цейтунг». Пожалуй, эта газета подходит больше всего. Во-первых, она — одна из крупнейших и влиятельнейших германских газет и имеет обширный круг читателей за границей. Во-вторых, хоть она подверглась общей нацистской унификации и тесно связана с концерном «И. Г. Фарбениндустри», резко враждебна к коммунизму, но все же слывет оплотом либералов, не так криклива и вульгарна, как другие здешние издания. Это избавит тебя от необходимости славословить гитлеровский режим. Есть предположения, что Геббельс сохранит ее как парадную газету для влияния на интеллигенцию. В-третьих, она никогда не имела своих постоянных корреспондентов в Москве, а значит, меньше шансов, что кто-то из ее журналистов видел тебя в Советском Союзе. И в-четвертых — во «Франкфуртер цейтунг» тебя уже знают по шанхайским статьям. Поэтому основную ставку будем делать на нее, хотя позаботимся и о других газетах, чтобы ты имел громкое представительство.
Потом они обсудили, стоит ли Рихарду попытаться вступить в национал-социалистскую партию.
— Старик рекомендовал, — сказал Рихард.
— Но даже сейчас нацисты принимают в партию осторожно и разборчиво, — возразил Оскар. — К тому же нам стало известно, что нацисты прибрали к рукам все досье активистов компартии, заведенные полицией Зеверинга. Там, конечно, есть и твое «дело». Они могут копнуть… Я думаю, целесообразнее тебе получить здесь только аккредитацию газет, а в нацистскую партию вступить уже в Токио. Там это будет менее опасно.
Уже прощаясь, Оскар сказал:
— Больше мы с тобой видеться не сможем. Связь с Центром будешь держать через Инге. Она тебе сегодня снова позвонит. Итак, неделю в Берлине на акклиматизацию, на укрепление нервов, а потом — во Франкфурт.
Перед отъездом из Берлина, 9 июня, Рихард передал в Центр:
В редакции «Франкфуртер цейтунг» все было добротное и солидное: и само многоэтажное здание, и кабинеты редакторов, и мебель. В обшитых темным дубом помещениях словно бы витал дух основателя газеты банкира Леопольда Зоннемана.
Но сотрудники ее, хотя были отутюжены, сверкали белоснежными манишками, золотыми пенсне и розовыми лысинами, производили впечатление перепуганных мышей. Рихард, прежде чем идти к редактору, побродил по комнатам репортеров и кулуарам, потолкался в кафе, расположенном тут же, на первом этаже. И везде видел шушукающихся по углам, испуганно озирающихся людей.
До него долетали обрывки разговоров:
— …только подумайте: тридцать концлагерей! В Дахау, в Шлезвиге, в Маутхаузене, в Заксенхаузене. В них тридцать тысяч заключенных! У каждого полка СС свой лагерь!..
— …готовится поголовный врачебный осмотр…
— …да, да, в Мюнхене они изуродовали памятник Рихарду Вагнеру — на том основании, что вторая супруга Вагнера была еврейкой!..
— …прочитал «Михаила», роман Иозефа Геббельса. Ну, я вам скажу! Одни афоризмы…
— Тшш!.. Тшш!.. Сочинения министра пропаганды позволительно только восхвалять…
Да, и эту крепость прессы, оплот буржуазного либерализма, трясло мелкой дрожью.
Рихард прошел в кабинет главного редактора.
Шеф, коренастый и толстый, но все равно казавшийся маленьким по сравнению с огромным столом и огромными шкафами своего кабинета, прочитал рекомендацию высокого сановника из Берлина и расплылся в улыбке:
— Весьма и весьма польщен, доктор Зорге!
Он шаром выкатился из-за стола, вяло пожал Рихарду руку своей пухлой и потной рукой, пригласил сесть в кресло и сам утонул в таком же кресле напротив.
— Мы всегда охотно печатали ваши корреспонденции, которые вы столь любезно посылали нам из Китая, — заворковал он. — И мы сочтем за честь считать вас своим постоянным сотрудником. Мой высокий друг пишет, что вы хотели бы представлять нашу газету в Токио. Зачем искать счастья так далеко? Я мог бы предложить вам место в аппарате, здесь, во Франкфурте.
— Да нет, знаете ли, меня увлек Дальний Восток.
Редактор хитро посмотрел на него и подмигнул:
— Да, да, подальше от греха…
И, понизив голос, доверительно сказал:
— Вы слышали? Они арестовали Лаудингера, моего редактора биржевого отдела и председателя союза журналистов города. И за что? За то, что во время речи нациста — биржевого комиссара — он сделал презрительные замечания.
Рихард вскинул голову и холодно сказал:
— Господин редактор, я полагаю, что презрительные замечания по поводу речи комиссара правительства не делают чести сотруднику вашей газеты.
— Конечно, конечно! — закивал и заулыбался редактор. — Я сам думаю точно так же! Но коллектив нервничает, производительность снижается.
Он поднялся с кресла.
— Что касается меня, то я всецело одобряю вашу кандидатуру. Однако, — он развел пухлыми руками, — все вопросы, в том числе и кадровые, я могу решить только с согласия партийного комиссара, прикрепленного к нашей газете. Разрешите проводить вас к нему?