Рикша
Шрифт:
На этот раз Сянцзы вернулся в «Жэньхэчан» без коляски, с двумя коробками спичек. Сумерки еще не наступили. Отец и дочь как раз ужинали. Увидев Сянцзы, Хуню опустила палочки для еды.
– Тебя что, Сянцзы, волки съели? Или ты был на золотых приисках в Африке?
Сянцзы только вздохнул.
Старик ничего не сказал, но его большие круглые глаза испытующе оглядели Сянцзы от тапочек до новой соломенной шляпы.
– Поужинай с нами, если голоден, – пригласила его Хуню как близкого друга.
Сянцзы не ответил, но на сердце потеплело. Он давно считал «Жэньхэчан» своим
– Я только что съел две чашки соевого творога, – вежливо объяснил он.
– Где ты был? – Круглые глаза Лю Сые все еще в упор смотрели на Сянцзы. – Где коляска?
– Коляска? – Сянцзы сплюнул.
– Ты сначала поешь, не бойся, не отравишься. Соевый творог разве еда? – Хуню потащила его к столу как любимого брата.
Однако Сянцзы не сразу взял чашку. Сначала он достал деньги.
– Сые, возьми, здесь тридцать юаней, – сказал он, положив мелочь в карман.
– Откуда они? – Старик вопросительно вскинул брови.
За едой Сянцзы рассказал о своих злоключениях.
– Эх ты, дурья башка! – Лю Сые покачал головой. – Продал бы их в городе мясникам и то получил бы больше. А зимой, когда верблюды обрастают шерстью, выручил бы, пожалуй, все шестьдесят юаней.
Сянцзы и раньше жалел, что продешевил, а теперь окончательно расстроился. Но тут же решил, что продать трех здоровехоньких верблюдов мясникам на убой было бы просто нечестно. Ведь это его товарищи по несчастью. Они вместе спасались! Этого Сянцзы вслух не сказал, но успокоился.
Хуню убрала посуду. Лю Сые запрокинул голову, будто вспомнил что-то, и вдруг рассмеялся, обнажив клыки, которые с каждым годом, казалось, становились длиннее.
– Дурень! Говоришь, три дня провалялся в Хайдяне? Почему же ты из Хуанцуня не шел прямиком, по большой дороге?
– Я обошел Сишань, боялся, что на большой дороге меня, чего доброго, примут за дезертира и схватят.
Лю Сые снова захохотал, прищурив глаза. Уж не обманывает ли его Сянцзы? А что, если парень ограбил кого-нибудь? В таком случае он, Сые, укрывает краденое? В молодости он сам занимался темными делишками, но сейчас как будто встал на праведный путь и должен быть осторожным. А это он умеет.
В рассказе Сянцзы была только одна эта неувязка, но Сянцзы говорил без запинки, и старик успокоился.
– Что думаешь с этим делать? – спросил Лю Сые, указывая на деньги.
– Послушаю, что ты скажешь.
– Снова хочешь купить коляску? – Лю Сые обнажил клыки, словно собираясь упрекнуть Сянцзы: мол, купишь коляску, а жить у меня останешься?
– Денег маловато. Покупать надо новую. – Сянцзы старался не смотреть на клыки старика.
– Может, одолжить? Под один процент, только для тебя. Другим – под два с половиной.
Сянцзы покачал головой.
– Лучше платить проценты, чем брать коляску в рассрочку, – продолжал старик.
– Я и не собираюсь, – проговорил Сянцзы решительно. – Накоплю
Старик удивленно взглянул на Сянцзы. «Ишь какой умный стал!» – но не рассердился и взял деньги.
– Здесь тридцать? Смотри, не обманывай!
– Ровно тридцать. – Сянцзы поднялся. – Пойду спать. Прими от меня в подарок! – Он положил на стол коробку спичек, помялся и добавил: – Только никому не рассказывай о верблюдах.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Старик Лю сдержал слово и никому ничего не сказал. Но об этой истории очень быстро проведали рикши. Прежде они хорошо относились к Сянцзы, его замкнутость объясняли неумением сходиться с людьми. Когда же узнали про историю с верблюдами, стали смотреть на него по-другому, хотя Сянцзы по-прежнему трудился не покладая рук. Одни говорили, что он нашел золотые часы, другие – что ему с неба свалились триста долларов, наиболее сведущие утверждали, будто он пригнал из Сишаня тридцать верблюдов.
Много было предположений, но все сходились в одном: раз он что-то скрывает, значит, разбогател нечестным путем. Этого ему простить не могли, но в душе уважали. Труд рикши тяжелый, и каждый мечтает разбогатеть. Лишь счастливчикам на долю выпадает богатство.
Молчаливость и замкнутость Сянцзы теперь принимали за спесь. Впрочем, богачу и положено вести себя таким образом, а рикшам – заискивать перед ним.
– Ну, хватит тебе, расскажи, как разбогател! – донимали они Сянцзы изо дня в день. Он отмалчивался. Но, бывало, и огрызался. При этом шрам у него на щеке багровел.
– Разбогател?! А где же моя коляска, дьявол вас побери!
В самом деле, где коляска! Но всегда приятнее радоваться чужому счастью, чем делить чужое горе. Поэтому о коляске забывали и помнили только об удаче. Когда же убедились, что профессию он не переменил, не обзавелся ни домом, ни землей, потеряли к нему интерес. Его называли теперь Лото Сянцзы, ни никто не спрашивал, откуда у него эта кличка, словно он с ней родился.
Зато сам Сянцзы не мог забыть о случившемся. На покупку коляски денег не было, Сянцзы очень страдал и все чаще вспоминал о постигшей его беде. Он работал, не зная отдыха, с утра до позднего вечера, а душу терзала тревога. Что ждет впереди? Станет ли мир справедливее оттого, что какой-нибудь человек выбьется в люди? По какому праву у него отобрали коляску? Вот он купит другую, но как знать, не постигнет ли ее та же участь?
Прошлое казалось страшным сном, а в будущее он утратил веру. Другие пьют, курят, ходят в дома терпимости, даже зависть берет. Раз нельзя выбиться в люди, почему не пожить в свое удовольствие? Правильно поступают его собратья! Не обязательно бежать в публичный дом, но почему не выпить рюмку-другую? Его тянуло к табаку и вину. Стоит это не так уж дорого, зато можно забыться и смело смотреть вперед, как и прежде.
Нет, он не притронется ни к вину, ни к табаку. Нужно беречь каждый медяк, иначе не видать ему коляски. А купить ее он обязан. Без собственной коляски не стоит жить. Он не мечтал ни о карьере чиновника, ни о богатстве. Только о собственной коляске.